— Марта! Гей-а! Принимай товар! Шерсти тебе привез, целый воз!

Я метнулась на постели, сердце застучало где-то в висках. Чужой мужчина. Раннее утро. Но едва я успела испугаться, как следом за его криком раздался спокойный, ровный голос бабки, такой, каким я его еще не привыкла слышать: без привычного оглушительного рева, обращенного в пустоту.

— Чего орешь-то, Хэмри? Я не глухая, прекрасно тебя слышу.

В наступившей за этим короткой тишине будто повисло всеобщее изумление. Слышно было, как где-то чирикают воробьи.

— Как же так? — пронесся наконец сдавленный возглас. — Столько лет глухой была… Ведь вчера еще орать приходилось!

Затаив дыхание, я мысленно похолодела, ожидая ответа бабки. Но Марта не стала ни отрицать, ни подтверждать чудо. Ее голос прозвучал ровно, с легкой, почти деловой укоризной, будто она просто констатировала давно известный факт, о котором все почему-то забыли.

— А я и не глухая была, — отрезала она, и в ее тоне слышалось старческое ворчание. — Слух, он, Хэмри, как погода — то приходит, то уходит. Видно, время мое пришло. А ты не зевай, не зевай, давай, разгружай. Шерсть в сени сложи, а готовые носки я тебе в мешок увязала. Бери.

Мужчина, видимо, Хэмри, что-то пробормотал себе под нос, явно проверяя ее:

— А корзины-то… новые когда будут?

Но бабка парировала без запинки, еще и его же поправила:

— Корзины к пятнице, как договаривались. А ты осторожней с тюком, не рви, я его новым холстом обшила.

Потом к их голосам присоединились другие, мальчишечьи, визгливые. Они, словно гонцы, уже разнесли весть по всей деревне: «Марта слышит! Чудо произошло». Ну вот: началось. Тихая, затворническая жизнь для нас с Мартой кончилась. Отныне мы на виду. И кто знает, не разожгли ли мы своим маленьким чудом костер, у которого помимо добрых путников могут собраться и те, кого лучше не тревожить.

Пока одевалась, я поймала себя на мысли, что пора наладить и другое: прокорм. Мои глаза упали в окно, на жалкий, продуваемый всеми ветрами загон с тощими курами. Они – ценный ресурс. Мясо и яйца.

И тут, словно в ответ на эту мысль, вспомнились поездки в деревню к родителям Димы. Тогда, в той, прошлой жизни, я с легкой усмешкой наблюдала за его попытками наладить «фермерское хозяйство» на шести сотках. Как же он возился с этими курами и утками, мастерил им кормушки, утеплял на зиму сарайчик… Спасибо, Дима. Хоть что-то хорошее и полезное вынесла я из нашего неудачного брака.

Решив не медлить, я вышла во двор. Хэмри, коренастый мужик с седой щетиной, таращил на меня глаза, будто на привидение, и торопливо крестился. Марта, стоя рядом с тюком шерсти, лишь мудро подмигнула мне, и этот быстрый, одобряющий жест был мне дороже любых слов. Воздух пах пылью, шерстью и предстоящими пересудами.

— С добрым утром, бабушка, — сказала я, нарочито спокойно. — С добрым утром, Хэмри.

— Аннушка… — пробормотал он, не сводя с меня округлившихся глаз. — Слух-то… правда, что ли? Бабка твоя… слышит!

Я метнула взгляд на груду невыполненных дел – на кур, на неухоженный огород, на открытую дверь хижины, – и этот жест вышел на удивление естественным.

— Дела говорят громче всяких слов, Хэмри, — отрезала я, поворачиваясь к нему вполоборота, уже готовая идти по своим надобностям. — А у меня их невпроворот. Некогда мне тут с тобой байки травить.

И, не дав ему опомниться, направилась к сараю. Спиной я чувствовала его тяжелый, недоумевающий взгляд. Пусть думает что хочет. Главное, что он уже видел: чистая хижина, прибранный двор, бабка, что слышит без крика, и я — не прежняя затравленная тень, а человек, у которого «дел невпроворот». Этого было достаточно, чтобы слухи пошли по-новому, непредсказуемому руслу.

Позже, завтрак прошел в непривычной тишине, нарушаемой лишь стуком ложек о глиняные миски. Звук обычного, спокойного голоса Марты даже для меня казался величайшим чудом.

— Бабушка, а чья это шерсть? — спросила я, указывая ложкой на грязновато-белый тюк в сенях. — Кажется, работа предстоит большая.

— Из поместья, — Марта отставила миску и кивнула в сторону окна, за которым угадывался дальний лес. — Управляющий Лорен заказ дал. К зиме носки, варежки, шарфы для челяди. Шерсть-то еще прясть надо, а потом вязать. Работа срочная.

Поместье. Сердце у меня екнуло. Я сделала вид, что просто поддерживаю беседу.

— То самое, что за рекой, на пригорке?

Марта посмотрела на меня с легким недоумением.

— А какое же еще, дитятко? У нас в округе одно господское гнездо. По другую сторону – город, а тут только ихние земли.

Слово «ихние» резануло слух, но деваться некуда: местный диалект, глухая деревня. Я ковыряла ложкой в миске, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно небрежнее, под стать речи старухи.

— А хозяин там… Лорд Калдвелл, кажись?

Бабка кивнула, начиная собирать со стола пустые чашки.

— Он самый. Будто, не слыхала?

Итак, Элайджа. Глядя на его израненные руки, я мысленно перебирала доступные здесь средства. В моей прошлой жизни у меня был бы целый арсенал мазей и кремов. Здесь же приходилось полагаться на то, что дает природа, но базовые принципы лечения от этого не менялись: успокоить раздражение, защитить кожу и дать ей возможность зажить.

Этап первый – гигиена и защита. Я вернулась в дом, взяла небольшой холщовый мешочек и наполнила его овсяной мукой. Обычный овес, если его правильно заварить, дает густую слизь, которая мягко очищает, снимает зуд и заживляет мелкие трещинки куда лучше, чем едкий щелок, которым мылись местные и от которого кожа только грубеет и трескается.

— Бабушка, я к Элайдже ненадолго, — сказала я Марте, которая уже уселась за прялку.

— Иди, дитятко, — кивнула она, и в ее глазах светилось безграничное доверие.

Дорога к его лавке показалась короче, чем в первый раз. Я вошла внутрь, позвав:

— Элайджа, ты здесь?

Он вышел из задней комнаты, и я сразу увидела его руки: красные, воспаленные, в свежих трещинах. Он только что, видимо, разгружал улов.

— Аннушка? Опять с советами? — в его голосе не было насмешки, скорее усталое любопытство.

— Сначала не с советом, а с делом, — я положила на стол мешочек. — Это тебе. Овсяная мука.

Он удивленно хмыкнул:

— Кашу варить?

— Нет. Руки мыть, — я взяла горсть муки, показала ему. — Заваришь кипятком, помешаешь, пока слизь не пойдет. И мой этим руки, когда от рыбы отойдешь. Не щелоком! Видишь же, от щелока кожа трескается, как старый пергамент.

Элайджа скептически посмотрел на муку, потом на свои ладони.

— Слизь… — пробормотал он. — Мыться слизью… Брось, Аннушка, некогда мне с этими бабьими штуками возиться.

Я поняла, что словами его не проймешь. Этот человек верил только в то, что мог пощупать и проверить сам.

— Ладно, — вздохнула я с видом оскорбленной знахарки. — Тогда давай я тебе прямо сейчас покажу. У тебя кипяток есть?

Он недоуменно кивнул в сторону очага, где на углях стоял небольшой котелок. Я не стала ждать разрешения, зачерпнула муки в глиняную кружку, которую нашла на полке, и, аккуратно помешивая палочкой, залила кипятком. Через пару минут содержимое кружки превратилось в однородную сероватую массу, похожую на кисель.

— Вот, — я протянула кружку Элайдже. — Понюхай. Ничем не воняет, не щиплет. Теперь давай свои лапы.

Он нехотя протянул руки. Я зачерпнула немного теплой овсяной слизи и стала втирать ему в кожу, особенно в самые воспаленные места вокруг трещин.

— Видишь? Не больно? А щелоком бы уже огнем горело.

Он молча наблюдал, как его грязные, пропахшие рыбой руки покрываются странной скользкой пленкой. Потом я подала ему тряпицу, смоченную в чистой воде.

— Теперь смой. Только не три, а промокни.

Он послушно выполнил, вытирая руки. И замер, разглядывая свои ладони. Они, конечно, не стали здоровыми за один раз, но ушла та самая стянутость и жжение, которые для него стали привычным фоном.