Я видела, как он бледнеет, но продолжала, не давая ему опомниться.

Слово «Делайте» повисло в воздухе, звонкое и тяжелое, как удар колокола. Все. Отступления нет. И странно, тот леденящий ужас, что сжимал мне горло, куда-то испарился. Его место заняла знакомая, холодная собранность. Мозг переключился на режим: «Операционная. Сейчас».

Я выпрямилась во весь свой небольшой рост, и мой голос прозвучал четко, без тени дрожи, обращаясь к Лорену, но глядя прямо в глаза лорду Калдвеллу.

— Мне понадобятся инструменты. Сейчас я перечислю, и лучше ничего не упустить, — я видела, как Эдмунд подает едва заметный кивок управляющему. — Тонкие ножи. Очень острые. Лезвие должно быть не длиннее моего мизинца. Иглы самые тонкие, какие найдутся. У портнихи, у ювелира. Щипцы, маленькие, прочные. Нити: шелк или тончайшие, выделанные кишки животного. Много чистого спирта, если нет, то самого крепкого самогона. Непрерывно кипящая вода. И чистые простыни, много, их нужно прогладить раскаленным утюгом с двух сторон.

Лорен, обычно невозмутимый, на мгновение застыл, запоминая, но тут же резко развернулся и зашагал к двери, раздавая тихие, отрывистые приказы ожидавшим в коридоре слугам. Дом зашумел, словно потревоженный улей.

— И найдите мне самую светлую комнату! — бросила я ему вдогонку. — С большими окнами!

— Зеленая гостиная, — тут же отозвался Эдмунд. Его взгляд был пристальным, изучающим. Он видел, как его тихий, упорядоченный мир в одно мгновение превратился в хаос по моей прихоти, но в его глазах читалась лишь решимость. — Идите за мной.

Комната и впрямь была светлой. Но слишком темной для моих целей.

— Эти гардины долой, — указала я на тяжелые бархатные драпировки. — И все зеркала из будуара сюда. Все светильники, все свечи, что есть в доме. Расставить тут, тут и тут, — я показывала на стол, массивный дубовый, в центре комнаты. — Его вымыть щеткой и обдать кипятком. Потом застелить этими, — я ткнула пальцем в стопку принесенных простыней, — и прогладить. Утюгом, раскаленным докрасна!

Слуги засуетились. В воздухе запахло страхом и чем-то новым: энергией действия. В дверях, как мрачные тени, стояли Мастер Оливер и появившийся будто из-под земли пастор Лоренц.

— Безумие, — громко, на всю комнату, произнес лекарь. Его лицо искривилось гримасой брезгливости и злорадства. — Вы устраиваете театр, девочка. Колдовской шабаш. Вы лишь продлите его мучения, прежде чем дьявол заберет его душу.

Пастор Лоренц молча кивал, его пальцы теребили распятие.

Я не стала с ними спорить. Вместо этого я подошла к камину, где на треноге над огнем уже кипела вода в большом медном тазу. Слуги по моему приказу опускали в кипяток принесенные ножи и иглы, держа их за рукояти щипцами. Я взяла щипцы, вынула одно лезвие. Оно было хорошим, кованым, но толстоватым.

— Тоньше, — бросила я слуге. — На точильном камне. До остроты бритвы. И не дотрагивайся до лезвия руками! Держи за рукоять!

Потом я повернулась к Оливеру. Не повышая голоса, произнесла:

— Его температура под сорок. Пульс слабый и частый. Он обезвожен, и гной отравляет его кровь. Скажите, мастер Оливер, каким из ваших отваров или припарок вы собирались снизить жар и очистить кровь? Каким молитвам научил вас пастор, чтобы остановить гниение плоти? Если у вас есть способ, говорите сейчас. Если нет, — я повернулась к нему спиной, снова беря в руки щипцы, — не засоряйте мне воздух. Счет идет на минуты. Ваше место в сторонке и молчать.

Оливер вспыхнул, как факел.

— Как ты смеешь! Я двадцать лет…

— Двадцать лет вы хоронили таких пациентов, — холодно оборвала я его, не глядя. — А я сегодня буду спасать. Лорд Калдвелл принял решение. Или вы хотите оспорить волю своего господина?

Я знала, что играю с огнем. Но времени на церемонии не было. Эдмунд Калдвелл, стоявший у окна, молчал, и его молчание было знаком согласия.

— Мне нужно переодеться, — сказала я, наконец обратив внимание на широкие рукава своего платья. Они болтались, цеплялись, невозможный риск. — Найдите мне что-нибудь простое. Плотное. С узкими рукавами. И передник. Кожаный или самый грубый холщовый.

Пока слуга бежал, я расплела свою косу и собрала волосы в низкий, тугой узел у самого затылка. Мне принесли простое серое платье и темный, просмоленный передник. Я удалилась и надела все это, чувствуя, как преображаюсь. Затем я плотно обвязала голову длинным платком, завязав его на затылке так, чтобы ни единой пряди не осталось на лице.

Поймала свое отражение в одном из принесенных зеркал: юная девушка в одежде конюха или мясника. Но это был мой хирургический халат. Моя униформа. И в этих одеждах я чувствовала себя увереннее, чем бы в любом бархатном платье.

Наступила самая ответственная часть. Я выбрала двух женщин постарше, с умными, спокойными глазами, не поддававшимися всеобщей панике.

— Вы и вы, — кивнула я им. — Ваши имена?

— Ильза, мисс.

— Клара, мисс.

— Хорошо. Сейчас вы помоете руки. Не просто сполоснете, а с мылом. Щеткой. Под ногтями не должно остаться ни крупинки грязи. Потом оботрете их этим, — я указала на кувшин с спиртом. — Будет жечь. Потерпите.

Я показала им пример, снова намыливая уже и без того чистые руки, скребя кожу щеткой до красноты. Потом вылила на ладони спирт. Холодный огонь обжег микротрещинки. Идеально.

Последние приготовления остались позади. Комната, залитая светом, инструменты, обваренные кипятком, две перепуганные, но послушные ассистентки. И маленький Артур, лежащий на боку, его больное ухо – зловеще-багровое и оттопыренное – было обращено ко мне.

«Ну что, Мария, пора показать им, что такое настоящая хирургия. Не колдовство, а ремесло. Ремесло против гноя и кости».

Я сделала глубокий вдох, вытесняя из себя остатки Анны-забитой мышки и Марии-испуганной попаданки. Остался только хирург. Холодный, собранный, сфокусированный. Мир сузился до свечи, до кончика скальпеля и до воспаленной кожи за ухом мальчика.

— Держи, — тихо сказала я Кларе, и она, замирая, подставила под ухо чистую медную миску.

Мои пальцы обхватили рукоять самого острого ножа. Они не дрожали. Совсем. Это была не моя заслуга – это мышечная память, годами вбитая в нейроны. Я приставила лезвие к коже позади ушной раковины, туда, где под ней бушевала инфекция.

«Режь уверенно. Один точный надрез. Без лишней крови».

Лезвие вошло в плоть. Я почувствовала упругое сопротивление кожи, а затем мягкое погружение. Из разреза тут же выступила алая кровь.

— Тампон, — скомандовала я Ильзе. Она, бледная как полотно, подала мне сверток стерильной льняной ткани.

Я промокнула кровь, обнажая операционное поле. Теперь нужно было углубиться. В этот момент Артур, даже в бреду, тихо вскрикнул и дернулся.

— Держи его крепче! — мой голос прозвучал резко, но без злости. Просто констатация факта.

Я вспомнила свой импровизированный анестетик. Еще до начала, пока готовили комнату, я попросила Лорена принести крепчайшего вина, сушеной валерианы и белены, что нашлась в аптечке самого Оливера. Сварила отвар, заставив мальчика выпить через силу. Примитивно, опасно, но лучше, чем ничего. Иначе он умер бы от болевого шока.

«Действуй, пока он спит».

Следующий надрез был глубже. Я рассекла мягкие ткани, обнажая белесую, шероховатую поверхность височной кости. И тут же я увидела. Тот самый очаг. Кость не была здоровой и плотной. Она выглядела пористой, больной, и из мелких ячеек сочился густой, зеленовато-желтый гной.

Вот он. Враг.

— Видишь? — тихо, больше для себя, прошептала я. — Не порча. Не сглаз. Просто гной. Банальный гной, который надо выпустить.

Я взяла простерилизованное шило. Острый кончик легко вошел в размягченную кость. Я сделала небольшое отверстие, расширила его.

И тут он хлынул. Гной. Пахучий, густой, смертоносный. Он хлынул в подставленную миску, и со зловещим, но таким желанным звуком, воздух наполнился тяжелым, сладковато-гнилостным запахом.