Мария Чехова умерла в московском такси, а очнулась в чужом теле на каменистом берегу чужой реки. Ледяная вода вырвалась из лёгких, но вместо реанимационной палаты над ней склонилось обветренное лицо рыбака, а руки, которые она подняла перед собой, были короткие, грубые, с въевшейся грязью под обломанными ногтями. Никакой хирургической точности, никаких десятичасовых операций на слуховых косточках. Только мышечная память покорности, тянущая её в тёмный угол хижины, где пахло плесенью и тлением.

Анна-Мария, как она назвала этот странный союз двух душ в одном теле, принадлежала к миру, в котором серные пробки в ушах обрекали старуху на вечную глухоту, а хронический дерматит рыбака считался неизлечимым приговором. Но в ней жила другая женщина — врач, для которой гигиена была оружием, а простейшая стерилизация — победой над хаосом. Она варила овсяную похлёбку, чтобы спасти чужие руки от щёлока, и извлекала пробки иглами для починки сетей, потому что отступать было некуда: в этой хижине с земляным полом и дырой в крыше вместо трубы она либо создаст порядок, либо погибнет от той же антисанитарии, что убила прежнюю Анну.

Слава о чудесном исцелении разнеслась по деревне быстрее утреннего ветра, и теперь за порогом её нового дома мелькали чужие тени. Кто-то приходил с надеждой, кто-то — с подозрением, а кто-то запомнил ледяной визг колёс на мосту и не остановился. Мария знала: тот, чей экипаж сбил Анну-Марию, ещё не догадывается, что спешка, стоившая жизни одной девушки, могла лишить его единственного шанса на спасение. И когда придёт время, она постучит в поместье не как нищая родственница рыбака, а как целительница, чьё оружие — не магия, а простая, победоносная наука.