— Ладно. Продолжим.

Следующая охапка грязной трухи полетела в мой самодельный мешок. Я действовала быстрее и увереннее, будто та короткая стычка закалила не только дух, но и тело. Руки, которые утром дрожали от ведра с водой, теперь послушно подчинялись приказам мозга.

Я выносила солому во двор и сбрасывала ее в дальнем углу огорода: пусть перегнивает в удобрение. Мысль о том, что даже эта грязь может принести пользу, согревала изнутри.

Потом в ход пошел веник из грубых веток. Битва с паутиной была стремительной и беспощадной. Серые полотнища, годами висевшие под потолком, один за другим падали к моим ногам, унося с собой пыльных, спешно ретирующихся пауков. Каждый взмах был маленькой победой не только над грязью, но и над безнадежностью, что витала в этом доме.

Следующими на очереди были окна. Я набрала воды, нашла тряпку, и… уперлась в непреодолимую преграду. Мутное, волнистое стекло не собиралось становиться прозрачным. Я отдраивала его снаружи и изнутри, но мир за стеклом так и оставался расплывчатым, искаженным, как в дурном сне. Ладно. Хоть грязи стало меньше.

Пол, земляной и утрамбованный, помыть было нельзя. Но можно было тщательно вымести. Я счищала с него верхний, пропитанный грязью слой, пока он не стал темным, чистым и влажным. Потом принесла свежей, сухой соломы, перемешанной с пахучими травами, сорванными на задворках огорода: мята, что-то горьковатое, похожее на полынь. Разложила ровным слоем. И сделала глубокий вдох.

В хижине пахло. Но теперь это был запах свежей соломы, трав и… чистоты. Пусть относительной, но это был наш запах. Запах дома, а не помойки.

Работа поглотила меня целиком. День пролетел незаметно, в ритме взмахов веником и тряпки. Но сквозь этот физический труд пробивалась назойливая мысль, как заноза: «…искупалась в волшебной воде».

Откуда они знают? Элайджа уже успел разнести весть по деревне? Или эти мальчишки сами что-то видели? Подглядывали? Мысль о посторонних глазах, следящих за Анной в ее последние минуты, вызывала холодную дрожь.

Бабка Марта весь день просидела у окна с прялкой. Ее пальцы, кривые от возраста и работы, ловко управлялись с веретеном, превращая клочья грязной шерсти в ровную, грубую нить. Время от времени она останавливалась и смотрела на меня. Ее взгляд был тяжелым и непонимающим. В нем читался немой вопрос: «Кто ты и что сделала с моей внучкой?». Видимо, прежняя Анна не слишком усердствовала в работе по дому.

Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к лесу, окрашивая стены в золотистые тона, я подошла к ней.

— Бабушка! — крикнула я, заставляя себя перебороть внутреннее сопротивление. Кричать каждый раз было утомительно. — Я к реке пойду! За прутьями!

Марта подняла на меня глаза, кивнула, и снова уткнулась в пряжу. Ее молчаливое одобрение было лучшей наградой.

В сарайчике я нашла крепкую веревку, заткнула за пояс нож. Одежды, кроме той, что была на мне, и бабкиной шерстяной накидки, не нашлось. Странно. Где же верхняя одежда Анны?

В голове снова всплыла картина вчерашнего дня: ледяная вода, грубый лен рубахи, прилипший к телу… и крепкие, поношенные кожаные ботинки. Больше ничего. Неужели она и правда скинула ее на берегу?

Выйдя за калитку и накинув на плечи грубый шерстяной платок Марты, я на мгновение замешкалась. Куда идти? Дорога раздваивалась: одна вела в сторону деревни, другая – в поля. Но ноги сами, без участия моего сознания, повернули на знакомую тропинку, ведущую к реке. Они знали дорогу. Мышечная память Анны, та самая, что вчера тянула меня в угол, теперь вела меня вперед, уверенно и неумолимо. Это было жутковатое чувство: быть пассажиром в собственном теле.

«Ничего, — подумала я, ступая по твердой земле. — Покажи мне, где это случилось. А уж я разберусь».

Пока я шла, в голове крутилась еще одна мысль, на этот раз профессиональная. Бабку надо осмотреть. Ее глухота – это гвоздь в крышку ее гроба в этом мире, да и в моем тоже. Без слуха она беспомощна. Но как? Нужен свет, нужны инструменты. Хоть какой-то крючок, чтобы заглянуть в ушной проход.

И тут меня осенило. Элайджа. Рыбак. Среди его снастей наверняка найдется что-то тонкое, прочное и достаточно острое. Игла для починки сетей, шило, тонкое шило...

План начал обретать черты. Сначала прутья для бабки, чтобы успокоить ее и заработать нам немного доверия и, возможно, еды. Потом – визит к рыбаку. Поблагодарить и… разжиться инструментами. Врач снова просыпался во мне, требуя действий, и это чувство было куда привычнее и приятнее, чем запах старой соломы.

Берег реки в предвечернем свете был пустынным и тихим. Вода, темная и холодная, лениво катила свои волны, будто и не было здесь вчерашней трагедии. Я стояла, вглядываясь в противоположный берег.

Вдалеке, на пригорке, виднелись крыши: слишком крупные и основательные для деревенских хат. Скорее всего, поместье.

Мои ноги сами понесли меня к мосту. Невысокому, каменному, зловеще узкому и без всяких перил. Чем ближе я подходила, тем сильнее сжималось что-то в груди. Это была не моя память, а память тела. Память Анны. Оно помнило этот путь, помнило что-то еще…леденящий страх, подступающий к горлу.

Я ступила на грубые, неровные камни моста. Ветер здесь был сильнее, он свистел в ушах навязчивым, тревожным посвистом. Середина. Я остановилась, обернулась. Спину вдруг пронзил ледяной холод, хотя день был не таким уж морозным. Плечи сами собой сгорбились, руки инстинктивно прижались к груди в знакомой, защитной позе. Здесь. Именно здесь это и произошло.

Я почти побежала, сбегая с моста на другую сторону, жадно глотая воздух, чтобы избавиться от давящего чувства. И тут мой взгляд упал на придорожную канаву. В ней, зацепившись за колючий куст, лежала помятая плетеная корзина. А рядом темный комок ткани. Платье. И накидка.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я медленно, будто боясь спугнуть призрак, подошла и наклонилась. Пальцы сами потянулись к мокрой, грязной шерсти платья.

И мир перевернулся.

Ледяной шок. Вода обжигает кожу, заливает рот и нос. Я барахтаюсь у самого берега, цепляясь за скользкие корни. Не удержалась. Рухнула в воду, пока прутья нарезала. Кашель. Дрожь. Нужно выбраться. Тяжесть. Мокрое шерстяное платье тянет ко дну. Пальцы закоченели, не слушаются. С трудом отстегиваю пряжку, сбрасываю с себя мокрую тюрьму. Остается только легкая рубаха, но и она мгновенно промокает насквозь. Холодно. До костей. Нужно бежать. Быстрее. Сворачиваю платье и накидку, засовываю в корзину поверх прутьев. Бегу по тропинке к мосту. Ноги подкашиваются.

Темно. На мосту темно и страшно. И тут... грохот. Оглушительный, нарастающий грохот копыт и колес. Свет. Два ослепительных глаза вырастают из темноты, бьют по глазам. Хрип лошадей. Чей-то дикий крик: «С дороги, черт возьми!». Визг кнута, рассекающий воздух у самого уха. Испуг. Чистый, животный испуг. Сердце выскакивает из груди. Корзина выпадает из ослабевших пальцев. Шаг назад. Пустота. Падение. Ледяная тьма...

Я отшатнулась, отпустив платье, и сделала судорожный, хриплый вдох, будто только что вынырнула из ледяной пучины. Грудь вздымалась, по коже бежали мурашки. Я снова была здесь, на твердой земле, но в памяти еще звенел тот чужой крик и визг колес.

— Так вот что произошло... — прошептала я, обнимая себя за плечи, пытаясь согреться. — Тебя едва не убили кони. Тебя напугали до смерти. Ты даже не собиралась умирать, как посчитал тот рыбак... Бедная, бедная моя Анна...

Танец случайностей и жестокости, стоивший жизни одной девушке и подаривший ее тело другой. Загадка самого момента обмена душами так и оставалась неразрешимой. Может, это был шок? Или что-то большее?

Я вытерла лицо и принялась за дело. Нечего добру пропадать. Аккуратно собрала разбросанные ивовые прутья, связала их в тугой, ровный сноп своей веревкой. Потом подобрала платье и накидку. Грубая шерсть, прочная ткань. Высушу, вычищу и будет, в чем ходить. Удивительно, что за целый день никто не растащил. Видно, дорога здесь нечастая, или тряпье «Убогой» никому не было нужно.