Она, что-то бормоча, пулей вылетела из лавки. Я стоял, тяжело дыша, сердце колотилось как бешеное. Черт, да я ее чуть не прибил, старую каргу. Но как они смеют? Как они смеют на нее, на Аннушку, грязь лить? Она, которая тут одна во всей деревне с мозгом в башке и с золотыми руками!

Я уже собирался завершать дневные дела, когда ко мне примчался запыхавшийся сын кожевника, Ларс.

— Элайджа! Мать послала... у сестренки живот скрутило, плачет, бедолага... Не знаем, что делать!

Раньше я бы головой покачал, посоветовал отвар какой-нить. Но сейчас мозг сработал иначе.

— Ступай к Аннушке, к Марте, — коротко бросил я. — Быстро! Скажи, я послал. Она тебе травок нужных даст. Слушай, что скажет, и не спорь! Понял?

— К.. к Убогой? — растерянно прошептал парень.

Искра гнева снова ткнула меня под ребро.

— Она не Убогая! — просипел я. — Она Аннушка-целительница! Запомни раз и навсегда! Или живот у сестры сам болеть перестанет?

Ларс, не ожидавший такой ярости, кивнул и помчался прочь.

Я остался стоять на пороге. В воздухе пахло грозой, хотя небо было ясным. Не погодной грозой, а человеческой. Слова пастора Лоренца, как ядовитые семена, упали в благодатную почву. И я чувствовал, как они прорастают страхом и злобой.

Вечером, наскоро перекусив, я принялся запирать лавку на ночь. Пора было идти к реке и проверить расставленные с утра сети. Осенняя вода студит руки, но зато налимы в эту пору особенно активны, а утренний улов мог бы порадовать и Аннушку, и пару-тройку самых щедрых покупателей.

Я уже протянул руку к засову, как вдруг дверь с силой распахнулась, и влетел тот самый рыжий забияка, Свенн, сын пасечника, уже здоровый после лечения Аннушки...

— Дядя Элайджа! Беда!

— Успокойся, парень, дыши. Что случилось?

— Они... они к дому Аннушки идут! С вилами и палками! Говорят, она ведьма, что навела порчу на скотину у Хенрика! Что корова сдохла из-за нее! Это Алрик и его братья, они с вечера в таверне сидели, настраивали всех!

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Алрик – отпетый громила, вечно ищущий, на кого бы сорвать зло. И он как раз из тех, кто внимал каждому слову пастора.

Я не думал. Не вспоминал. Тело само рванулось в действие.

— Беги к отцу! — крикнул я Свенну. — Скажи, чтобы шел с рогатиной! Быстро!

Сам я схватил свой тяжелый рыбацкий багор, что всегда стоял у двери. Не самое изящное оружие, но против пьяной рвани самое то. И побежал.

Ноги, привыкшие к качке на лодке, сейчас несли меня по темной деревне с такой скоростью, что ветер свистел в ушах. В горле пересохло, сердце колотилось о ребра, как молот. Только бы успеть. Только бы не опоздать.

Я услышал их еще на подходах к дому Марты. Гул голосов, злобный, пьяный рев.

— Выходи, ведьма! Выходи, осквернительница!

Карета была мягкой, как облако, а дорога ровной, без единой колдобины. После наших ухабов это было так непривычно, что аж настораживало. Я сидела, вжавшись в сиденье, и старалась дышать ровно, под прицельным взглядом управляющего.

Чистый, идеально выглаженный, он заставил меня почувствовать себя неряхой. Мои руки, которые я так тщательно берегла, как учила когда-то Элайджу, вдруг показались мне грубыми, а обломанные ногти позорным клеймом. Я спрятала их в складках платья, пытаясь скрыть мнимое несовершенство.

Платье было не просто грязным, а было безнадежно испорченным. Кровь Якоба въелась в грубую шерсть темными, ржавыми пятнами, и отстирать их уже не было никакой возможности. Мысль о том, что я предстану перед лордом в таком виде, заставляла гореть лицо. Стыд – глупая, неуместная эмоция, когда на кону жизнь ребенка. Но я не могла ее заглушить.

Напротив Лорен изучал меня взглядом холодным и точным, как скальпель. Его вежливость была ледяной, почти механической.

— Ваши методы... вызывают интерес, — начал он, тщательно подбирая слова. — Обычно знахарки пользуются травами и заговорами. Вы же, как я слышал, действуете иначе.

Мой внутренний хирург тут же насторожился. Проверка.

— Травы – это хорошо, когда нужно сбить жар или успокоить нервы, — ответила я, глядя в окно, за которым проплывали ухоженные поля. — Но когда в теле идет гнойный процесс, одними отварами не поможешь. Нужно убрать источник заражения. Иначе – сепсис. Заражение крови.

Я намеренно ввернула знакомые ему страшные слова. Он едва заметно кивнул, в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания. Не веры, но любопытства.

Вот и поместье. Высокие ворота, за ними – идеально подстриженные газоны и главный дом, больше похожий на крепость. Камни, башенки, мощь и богатство, выставленные напоказ. Но чем дальше мы заезжали, тем сильнее в воздухе витал страх. Он был почти осязаем, как запах. Страх слуг, выстроившихся у входа, страх, густой пеленой висевший в роскошных коридорах. Они боялись за ребенка. И боялись гнева хозяина.

Лорд Эдмунд Калдвелл ждал нас в кабинете. Я ожидала увидеть надменного аристократа с каменным лицом. Но передо мной был сломленный мужчина. Лет сорока, но выглядел старше. Лицо измождено бессонницей, глаза ввалились, в них горели отчаяние и последняя, тлеющая искра надежды. Он был не враг, не символ зла, сбросившего Анну в реку. Он был отец.

— Вас хвалят как чудо, — его голос был хриплым от усталости. — Последняя моя надежда.

И в этом надломе не было ни капли высокомерия. Только боль. Сердце мое сжалось. Но времени на сантименты не было.

— Милорд, — начала я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. — Прежде чем я осмотрю вашего сына, у меня к вам просьба. Я не могу подойти к нему в таком виде, — я с отвращением указала на свое грязное платье. — Мне нужна чистая одежда и возможность умыться. Я не могу нести заразу в его покои.

Эдмунд на мгновение замер, будто моя просьба была настолько неожиданной, что его мозгу потребовалось время, чтобы ее обработать. Потом он резко кивнул слуге.

— Проведите ее в голубой будуар. Дайте все, что попросит.

Меня проводили в комнату, где пахло лавандой и чистотой. На кровати лежало простое, но чистое платье из мягкой хлопковой ткани. Рядом таз с теплой водой, кувшин, душистое мыло. Роскошь. Я с наслаждением умылась, смывая с лица и рук пыль, кровь и следы вчерашнего кошмара. Грязь сходила, а вместе с ней и часть напряжения. Переодевшись, я почувствовала себя почти человеком. Почти врачом, а не затравленной зверушкой.

Потом мы поднялись в опочивальню. Воздух здесь был спертым, густым от запахов болезни: пота, лечебных трав и чего-то сладковато-гнилостного. В огромной кровати, казавшейся еще больше из-за его худобы, лежал мальчик. Артур. Бледный, как его простыни, он метался в бреду. И рядом, как мрачный страж его страданий, стоял Мастер Оливер. Его лицо было маской профессионального поражения, сдобренной личной неприязнью ко мне.

Я отстранила его жестом, в котором не было ни вызова, ни злобы. Просто естественная врачебная власть: «Место у пациента – мое». Он отступил, прошипев что-то себе под нос, но я уже не слушала.

Мои пальцы, теперь чистые, легли на горячий лоб мальчика. Затем я осторожно повернула его голову. И увидела то, чего и боялась увидеть.

Классика. Устрашающая и прекрасная в своей четкой диагностике.

Краснота и отек позади уха. Сама ушная раковина была неестественно оттопырена. При малейшем прикосновении к сосцевидному отростку мальчик стонал, даже в бреду. Гнойный мастоидит. Запущенный осложненный отит. Инфекция прорвалась из среднего уха в костные ячейки сосцевидного отростка. Сейчас там, в кости, кипел гнойный ад. Без дренирования – абсцесс, менингит, сепсис. Смерть.

Мой мозг, заточенный на такие случаи в прошлой жизни, выдал вердикт молниеносно.

Я выпрямилась и повернулась к Эдмунду. Он замер у кровати, впиваясь в меня взглядом, в котором читался вопрос.

— Ваш сын умирает, — сказала я прямо, без обиняков. Жестко, как удар. — У него гнойное воспаление в кости за ухом. Мастоидит. Лекари не помогли, потому что не знают, как убрать гной изнутри. Травы и припарки здесь бессильны.