Дальше в течение дня он носил, тянул, мыл, бегал, поднимался на палубу, потом в трюм и обратно. К вечеру он уже не различал, где кончается боль и начинается он сам. Мозг настолько отупел от постоянных криков, команд, зуботычин, пинков и ударом хлыста, что Олег начал ощущать себя куклой у какой внутри вата. И только одно он понимал ясно, без сомнений: это точно было не кино. И выхода отсюда не было.

К вечеру море переменилось резко, без предупреждения — словно кто-то с силой дёрнул полотно горизонта. Ещё час назад волна была ленивой, тяжёлой, с перекатами, а теперь она вздыбилась, зашевелилась, стала рваной, злой. Ветер усилился скачком, завывая в снастях, и корабль, до того уверенно идущий под парусами, начал рыскать, зарываться носом в воду.

— К рее! Убирать марселя! — рявкнул боцман так, будто хотел перекричать само море. Команда ожила мгновенно. Никаких обсуждений, никаких сомнений. Кто-то уже тянул шкоты, кто-то бросился к фалам, кто-то полез вверх по вантам, словно по лестнице, не задумываясь.

Олега толкнули в спину.

— Ты! Живо наверх! Помогай сворачивать!

Он даже не успел возразить. Его просто снова толкнули к вантам, к этой паутине канатов, уходящих вверх, в серую, уже почти чёрную высоту, откуда он едва сумел слезть сегодня утром.

Дождь хлынул внезапно — не каплями, а сплошной стеной. Вода сразу же залила лицо, рубаху, сапоги, превратив всё тело в тяжёлый, скользкий груз. Канаты под руками стали мокрыми, холодными, словно живые. Он вынужденно полез вверх, очень медленно и с усилиями. Каждый шаг давался ему так словно он впервые начал ходить. Ноги скользили по выбленкам — поперечным тросам на вантах, — пальцы судорожно сжимали мокрую пеньку. Корабль раскачивало так, что иногда казалось: он не просто качается — он пытается сбросить всех, кто осмелился забраться на него. Где-то сверху кричали:

— Держи леер! Не висни, чёрт тебя дери!

— Ногу ставь! Ногу в петлю, а не в воздух!

Олег с горем пополам наконец добрался до реи — длинного, скользкого бруса, на котором висел парус. Внизу — тьма, рёв воды, вспышки белой пены. Вверху — чёрное небо, рвущееся на клочья дождём.

Он встал на рею, прижавшись грудью к мокрому полотну паруса, и в этот момент корабль резко накренился.

Его мотнуло, словно былинку. Мир качнулся, перевернулся, и внутри всё оборвалось — чистый, животный ужас. Одно неверное движение, и он полетит вниз, в кипящую, чёрную воду, где его даже не заметят.

— Держи парус! Сворачивай! — орали прямо в лицо. Процесс был прост и страшен одновременно: нужно было подтянуть парус к рее, собрать мокрое, тяжёлое полотно в складки и закрепить его сезнями — короткими канатами. Но мокрый парус весил, казалось, как свинец. Он бился на ветру, вырывался, хлестал по рукам, вода заливала глаза, рот, нос. Он кашлял, задыхался, пальцы немели от холода и напряжения. Руки скользили, ноги дрожали. Адреналин зашкаливал так, что тело действовало уже само, без участия разума.

— Если сорвёшься — не вздумай цепляться за других! — проорал кто-то. — Всех утянешь!—Эта фраза врезалась в голову сильнее любого удара.

Когда парус наконец был свёрнут и закреплён, Олег уже почти ничего не чувствовал — ни рук, ни ног. Спуск вниз вновь стали настоящей пыткой. Леера были скользкими, как змеи, корабль качало ещё сильнее, и каждый шаг вниз сопровождался мыслью: сейчас он сорвётся и полетит вниз и хорошо, если упадёт в море, а если на палубу, его мозги какие вылетят из разбитой от удара головы просто смоет приливная волна, а его тело просто вышвырнут за борт, как ненужный хлам или баласт.

Когда он наконец ступил на палубу, ноги подкосились, его зубы выбивали чечётку, не то от переизбытка адреналина, не то от холода. Он опустился на колени, не в силах устоять на ногах. Руки тряслись мелкой дрожью, в ушах стоял гул, словно море поселилось у него внутри. Небо тем временем окончательно сомкнулось, грянул гром, и почти сразу же пространство вокруг разрезала молния, осветив корабль жёлто-белым светом. Волны начали перекатываться через палубу, смывая всё, что было не закреплено канатами. На палубе остались только вахтенные матросы, остальных согнали вниз, в трюм.

Олега, едва он поднялся на ноги, окликнули:

— Эй, Юнга!

— Да?! —Он ответил на автомате даже не осознавая этого.

— Сходи в камбуз, принеси капитану в каюту чайник с кипятком. Живо!

Кок вручил ему маленький, ажурный медный чайник — он был горячим, обжигал ладони даже через тряпку. Палуба ходила ходуном. Он шёл, расставляя ноги, как пьяный, стараясь не упасть.

И тут рулевой заорал:

— Берегись!

Он даже не успел обернуться.

Гигантская волна перекатилась через борт, накрыла его с головой, несколько секунд крутила и словно нехотя выплюнула. Его швырнуло о фальшборт и он больно ударился коленом. Чайник вырвало из рук, но он успел схватить его. Кипяток смешался с дождём и морской водой так что необходимо было снова набирать по новой кипяток в него.

Боль в колене была такой, что потемнело в глазах, Олег вскрикнул и рухнул на палубу, стиснув зубы. Волна ушла так же внезапно, как пришла, оставив после себя только рёв ветра и жгучую, пульсирующую боль.

Он поднялся, прихрамывая, и молча развернулся обратно к камбузу. Кок встретил его взглядом, в котором не было ни сочувствия, ни удивления.

— Воду пролил, щенок, — буркнул он. — В море чай не подают.

Он зачерпнул кипяток из большого медного котла, снова наполнил чайник и сунул его Олегу предупредив, что если прольёт ещё раз, то получит по роже.

На этот раз он шёл медленно, осторожно, каждое движение отдавалось болью в колене. Но он дошёл. Добрался. Постучал в дверь капитанской каюты, и только оказавшись под крышей, в полумраке, среди сухого дерева и тёплого света фонаря, почувствовал что-то вроде облегчения. Олег осторожно приоткрыл дверь капитанской каюты и шагнул внутрь, словно переступая границу другого мира.

Здесь было сухо. Это ощущалось сразу, почти физически. Воздух пах не морем и мокрой пенькой, а деревом, табаком и чем-то терпким — смесью чая и старого рома. Каюта была невелика, но продумана до мелочей. Стены обшиты тёмным, отполированным деревом, потемневшим от времени и соли, под потолком покачивалась медная лампа с мутным стеклом, давая тёплый, жёлтый свет, который не резал глаза. У стены стоял массивный стол, закреплённый так, чтобы не сдвигаться при качке. На нём — разложенная морская карта с прижатыми по углам латунными гирями, компас в потёртом футляре, навигационный циркуль, а рядом — песочные часы, в которых лениво пересыпался песок. Тут же лежал короткий подзорный тубус в тёмной кожаной обмотке и рукоять ножа, выглядывающая из ножен. На полке над столом — трофеи. Высушенная и потемневшая от времени обезьянья лапа, нанизанная на шнурок. Кусок резной слоновой кости с восточными узорами, испанская серебряная монета, вбитая в дерево и череп чайки, аккуратно очищенный, будто нарочно выставленный напоказ. Олег поставил маленький медный чайник на стол. Рядом уже стояли две фарфоровые чашки — тонкие, почти прозрачные, с синими узорами драконов и волн. Он боялся даже дышать рядом с ними — казалось, одно неловкое движение, и они рассыплются в прах.

Капитан всё это время молча смотрел на него. Взгляд был тяжёлый, внимательный, но без злобы — взгляд человека, привыкшего видеть людей насквозь. Олег вдруг остро почувствовал, как жалко он сейчас выглядит: мокрая, прилипшая к телу рубаха, дрожащие руки, ссадина на колене, лицо, вытянутое от усталости и боли. Капитан молча протянул руку, достал из ящика стола бутылку тёмного стекла, откупорил её и плеснул ром в жестяную кружку.

— Пей.

Это было сказано без приказного тона, почти спокойно. Олег взял кружку обеими руками. Спиртное обожгло ему губы, горло, желудок. Он скривился, закашлялся, но всё же проглотил. И почти сразу почувствовал, как по телу разливается тепло — сначала в груди, потом в руках, в ногах, вытесняя дрожь.

— Спасибо… — вырвалось у него хрипло.