— Ага, — ответил капитан, не оборачиваясь.

— Обычно такие долго не живут.

Капитан помолчал.

— Обычно, — согласился он. — Но иногда живут дольше, чем должны. Из упрямства. Или от страха.

Он увидел, как Олег снова оступился, как его вырвало прямо на палубу, как он вытер рот рукавом и, всхлипывая, снова поднял ведро.

— Он изнежен, — продолжил помощник. — Какой-то домашний, хорошо откормленный, тело белое, как у молодой девки в порту, может стать любимцем того кто долго в море…

— Ну значит так тому и быть, — ответил капитан. — Если выживет может…когда-то…значит станет одним из нас.

Помощник усмехнулся, а капитан отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Под вечер ему позволили поесть ещё раз.

Тот же сухарь. Та же солонина. Та же вода. Он ел медленно, жадно, не чувствуя вкуса — только чтобы заглушить пустоту внутри.

Ночевать его отправили в кубрик — низкое помещение, где в гамаках и на нарах спали матросы. Воздух был тяжёлый, тёплый, пропитанный потом и табаком. Кто-то храпел. Кто-то кашлял. Кто-то тихо ругался во сне. Олегу показали угол.

— Твоё место. Не мешайся.

Он лёг на жёсткие доски, подложив под голову свёрнутую куртку. Спина пульсировала. Руки дрожали. Тело болело целиком, будто его разобрали и собрали неправильно. Где-то наверху скрипел корабль. Волны били в борт. И в темноте, впервые за весь день, к нему пришла чёткая, ясная мысль, без сарказма и самообмана: если это кино — оно зашло слишком далеко. А если нет… — тогда он даже не знал, что и думать.

Он закрыл глаза.

И уснул мгновенно, как падают в обморок.

Море за бортом глухо шумело, скрипели снасти

и только корабельные крысы шныряли ища съестные остатки.

Так закончился его первый день в должности юнги.

Глава 6. Солёный экзамен

Утром Олега разбудили пинками.

Не сразу — сначала один, будто проверяя, жив ли. Потом второй, уже злее. Сапог врезался в бок, и Олег с хрипом выдохнул, инстинктивно свернувшись, словно хотел защитить то, что защитить уже было невозможно.

— Вставай, падаль, — прорычал боцман.

Голос доносился как из воды — глухо, с эхом. Олег попытался открыть глаза, но веки будто были склеены. Всё тело ныло так, словно его вчера били мешком с песком: тупо, равномерно, без перерыва. Болело всё — спина, рёбра, плечи, бёдра, даже пальцы ног. Он не мог понять, что именно болит сильнее, потому что болело сразу всё.

— Я сказал — вставай!

Очередной пинок пришёлся в поясницу. Олег застонал и всё-таки разлепил глаза. В кубрике было сумрачно, но уже не совсем темно: где-то наверху рождалось утро. Матросы спали — кто в гамаках, кто прямо на нарах, кто, свесив руку, будто мёртвый, было слышно сонное бормотание, храп и стоны.

— Давай, юнга. День сам себя не отработает.

Он с трудом сел. Голова закружилась, мир поплыл, но он успел ухватиться за край лавки. Подняться оказалось куда сложнее, чем он думал: ноги не слушались, мышцы будто не принадлежали ему.

— Быстрее!

Он встал. Вернее, попытался. Его качнуло, но боцман схватил его за шиворот и рывком поставил на ноги.

— За мной.

Олег поплёлся следом. Каждый шаг отдавался болью, но он уже знал: если остановится — будет хуже. Они вышли на палубу. Утро было серым, прохладным. Солнце только-только окрашивало край горизонта бледной полосой, море было спокойным, почти масляным. Большая часть команды ещё спала, лишь вахтенные возились у снастей, лениво переговариваясь.

Боцман повёл его к корме, туда, где над водой нависала грубая деревянная конструкция.

— Вот, — сказал он и остановился.

Олег не сразу понял, что именно перед ним. Отхожее место на корабле представляло собой узкий деревянный выступ, вынесенный за борт, с прорезью в досках. Никаких стен — только низкие борта, чтобы не соскользнуть в море. Всё содержимое падало прямо вниз, в воду. Но за долгие недели и месяцы плавания доски были покрыты засохшими и свежими следами, в щелях между ними застревала грязь, а под настилом скапливалась густая, смердящая масса, которую не всегда уносили волны. Запах ударил сразу— тяжёлый, сладковатый, густой — такой, от которого перехватывает дыхание и подкатывает тошнота.

— Вот тебе на сегодня первое задание юнга, ты должен вычистить дерьмо, как следует, сделаешь плохо получишь плетей.— Буднично сказал боцман.

Он сунул Олегу в руки ведро, деревянный скребок и тряпьё, когда-то бывшее парусиной.

— Вперёд.

Олег посмотрел на это, потом на боцмана.

— Я… — голос сорвался. — Я не буду этого делать.

Ответ последовал мгновенно. Тычок в печень был таким точным, что из него вышибло воздух. Он согнулся, задыхаясь, и тут же получил второй — под рёбра. Ноги подкосились, и он упал на колени прямо возле края.

— Будешь, — спокойно сказал боцман.

Хлыст свистнул коротко, лениво. Удар пришёлся по спине — не сильный, но достаточно болезненный, чтобы напомнить о вчерашних ранах.

— Или хочешь ещё?

Олег замотал головой. Его мутило. Глаза слезились не от слёз — от вони. Он наклонился, запах стал невыносимым. Его вывернуло сразу, резко, болезненно. Желудок был пуст, и из него вышла лишь жёлтая горькая жидкость, оставив во рту вкус желчи. Его трясло, но боцман стоял рядом, не двигаясь.

— Работай.

Юнги чистили нужники голыми руками или грубым тряпьём, соскребая всё, что прилипло к доскам, выгребая застрявшие экскременты между балок и скидывая это в море. Вода смывала не всё. Приходилось тереть, ковырять, давить рвотные позывы.

Олег работал, задыхаясь, кашляя, сгибаясь пополам. Его снова и снова выворачивало, но остановиться он не мог.

Постепенно начали подходить матросы.

Один, зевая, устроился прямо рядом, расстегнул штаны, не глядя вниз и начал мочиться едва не облив Олега, потом сплюнул. Второй встал рядом и тоже начал мочиться, но специально пытался попасть в Олега, однако ветер относил струю в сторону и на него попало лишь несколько брызг. Никто не обращал на него внимания, матросы подходили, делали свои дела и уходили по своим делам. Он был частью грязи, частью корабля, чем-то вроде ведра или скребка.

Когда всё было закончено, Олег сидел на корточках, обессиленный, с пустым взглядом. Его одежда пропиталась вонью так, что казалось — она въелась в кожу.

— Окатить, — приказал боцман.

Два матроса без слов взяли вёдра и вылили на него морскую воду. Потом ещё. И ещё. Вода была ледяной. Он задохнулся, застонал, но холод странным образом отрезвил. Боль в мышцах притупилась, мысли стали чуть яснее.

Ему бросили другую одежду — штаны и рубаху, грубые, явно ношенные. Они пахли плесенью и потом, но были сухими.

— Одевайся. И бегом в камбуз.

Камбуз находился ниже палубы, ближе к носу. Это было тесное, закопчённое помещение с очагом, где в железных котлах варилась похлёбка. Запахи смешивались: дым, жир, солонина, прокисшее пиво.

Юнга здесь был на побегушках. Он носил миски, подавал еду, убирал со столов, вытирал пролитое. Матросы ели молча, жадно. Если он задерживался — получал тычок. Если проливал — окрик.

— Шевелись! — Ты что, уснул?! —Быстрее, червь!

После того как все поели, ему сунули миску. В ней была жидкая похлёбка из воды, крупы и обрезков солонины. Кусок сухаря. Он ел быстро, не чувствуя вкуса.

Потом поднялся ветер. Сначала это был лёгкий, приятный ветерок, но потом он окреп, корабль ожил и сразу посыпались команды одна за другой.

— Поднять паруса! — На реи!

Олег смотрел вверх. Мачты уходили в небо, канаты тянулись, как паутина. Матросы взбирались легко, привычно. Его толкнули к снастям.

— За ними!

Он полез. Руки дрожали, ноги скользили. Ветер бил в лицо, парус хлопал, как живой. Он не понимал, что делает, просто повторял за другими, цеплялся, тянул, держался из последних сил. С высоты море казалось бесконечным. И вдруг — пугающе прекрасным. Но времени рассматривать эту красоту не было. Слезть вниз по болтающимся от ветра снастям было ещё тем испытанием. Ему помогли тычки ногой сверху спускающихся матросов какие едва ли не силой стащили его вниз, когда казалось руки у него от страха прилипли к канатам.