Всплеск был коротким. И всё.

Олег смотрел, не моргая.

— Значит у нас как раз освободилось место юнги, — сказал капитан. — Этот сумасшедший займёт его.

Он повернулся к боцману.

— Накорми его. Покажи, что должен делать. Если выживет — останется.

Боцман схватил Олега за шею и потащил вниз. В трюме его усадили на ящик и сунули миску. В ней была солонина — жёсткая, пересоленная, серая. Кусок сухаря, твёрдый, как камень. Кружка мутной воды с привкусом плесени.

— Ешь, — сказал боцман. — Работа начнётся сразу.

У многих из наших современников перед глазами есть устоявшаяся картинка благодаря всяким романтическим фильмам про морские приключения, где Юнга— это такой розовощёкий мальчуган, одетый в чистенькую, парадную форму моряка, какой весело выполняет все поручения на корабле. На самом деле жизнь юнги на корабле в то время была далека от романтики. Романтический образ юнги — выдумка поздних времён. Её не существовало ни в одном настоящем плавании. В действительности юнга на корабле XVII века был самым бесправным существом на борту. Чаще всего это был мальчишка от двенадцати до шестнадцати лет — сирота, беглец, проданный родителями или просто украденный в порту. Его не спрашивали, хочет ли он в море. Его туда забрасывали. Юнга не был учеником — его не учили, его использовали. Он вставал раньше всех и ложился последним. Спал где придётся: на досках, возле бочек, в углу кубрика, среди вони, крыс и сырости. Тёплой одежды у него не было, сухой — почти никогда. Зимой он мёрз, летом задыхался от духоты и смрада. Вся работа, от которой взрослые отворачивались, доставалась ему.

Он драил палубу, чистил нужники, выгребая нечистоты голыми руками. Он ползал под палубой в темноте, среди плесени, гнили и насекомых, на ощупь находя течи, вбивая деревянные клинья в разошедшиеся доски и затыкая щели смоляной паклей. Он лазал на реи — без страховки, без опыта, по скользким канатам, на ветру, где один неверный шаг означал смерть.Таскал бочки с водой и ромом, мешки с сухарями, ядра, ящики с порохом. Подавал еду в камбузе, мыл посуду, чистил оружие, натирал медь и железо до блеска. Убирал за матросами — рвоту, кровь, грязь. Часто — за больными и умирающими. За любую заминку его били. За ошибку — били сильнее. За усталость — били молча. Побои не считались жестокостью — это было воспитание. Удар рукой, сапогом, концом верёвки или плетью был обычным способом объяснить приказ. Юнгу могли ударить просто за то, что он оказался под ногами, за взгляд не туда, за слишком медленный бег, за слёзы.

Плакать было запрещено негласно. Но плакали почти все. По ночам, уткнувшись лицом в доски, чтобы не слышали. Многие скулили во сне. Некоторые сходили с ума. Некоторые пытались прыгнуть за борт — их останавливали редко. Ели юнги хуже всех. Остатки, заплесневелые сухари, солонину, от которой ломило зубы, воду пахнущую гнилью. Болели они чаще всех — от истощения, холода, инфекций. Лечить их не спешили: юнгу проще заменить, чем лечить. До взрослого матроса доживали немногие. Но если доживал — становился настоящим моряком закалённым испытаниями. Про таких говорили “Ему теперь сам морской чёрт не брат". Это и была настоящая школа жизни.

Без песен. Без героизма. Без выбора.

Теперь это предстояло испытать на себе Олегу — человеку из 21 века.

Его первый день прошёл в тумане боли и усталости. Спина горела. Руки дрожали. Мир сжался до команд, ударов, скрипа дерева и бесконечного моря. И где-то глубоко, под страхом и болью, впервые появилась мысль, от которой стало по-настоящему страшно: а вдруг это не кино и не шоу?

Олег не успел доесть и половины, когда над ухом рявкнул голос боцмана.

— Встал!

Он пнул ящик ногой, миска с глухим стуком упала на палубу, солонина вывалилась в грязь. Олег машинально потянулся за ней — получил хлёсткий удар по руке.

— Я сказал — встал.

Его подняли рывком. Голова закружилась, в глазах потемнело, но падать было нельзя — он это уже понял кожей. Упадёшь — поднимут больнее.

— Слушай внимательно, юнга, — сказал боцман, наклоняясь почти вплотную. — Я повторять не люблю. Бегаешь — быстро. Молчишь — всегда. Смотришь — только туда, куда велят. Понял?

Олег кивнул.

— Громче.

— Понял, — выдавил он.

— Уже лучше.

Первым делом его отправили мыть палубу.

Ему сунули ведро, наполовину наполненное морской водой, и пучок жёстких, почти колючих волокон — щётку, больше похожую на метлу.

— На колени. Песок возьми.

Он не сразу понял.

— Песок, тупица! — матрос ткнул пальцем в деревянный ящик у борта.

Песок был крупный, с примесью ракушек. Его рассыпали по палубе, и Олег, встав на колени, начал тереть доски. Песок резал кожу, щётка выскальзывала из рук, спина горела от каждого движения. Ведро быстро пустело, воду приходилось зачерпывать им на длинной верёвке прямо из моря.

— Быстрее!

— Не размазывай!

— Ты что, спишь?!

Каждый окрик бил по нервам. Он пытался отвечать, оправдываться, но быстро понял: любое слово — лишнее.

Потом была работа со снастями.

— Канат подай!

— Нет, этот! Слепой?!

— Обмотай! Да не так, чёрт тебя дери!

Канаты были толстыми, жёсткими, пропитанными смолой. Ладони сразу пошли волдырями. Смола въедалась в кожу, липла, пахла горько. Олег не знал узлов, путался, делал медленно — за это его били не злобно, а буднично: ладонью, кулаком, концом верёвки.

В какой-то момент его отправили в трюм.

Там было душно, темно и пахло гнилью. Он таскал мешки с сухарями, бочки с водой, ящики с ядрами — тяжёлые, холодные, оставляющие синяки на ногах. Каждый шаг отзывался болью в спине, где рубаха уже прилипла к ранам.

— Не урони!

— Осторожно, идиот!

Он уронил. Бочка глухо ударилась о настил. В темноте кто-то выругался. Удар пришёлся в бок — Олег согнулся, едва удержав крик.

Наверху снова был свет — и ветер, и крики чаек, и скрип мачт. Его заставили бегать по поручениям: принести воду, отнести нож, позвать того, другого, третьего. Он путался в именах, не понимал половины слов, но бежал, бежал, бежал.

К вечеру ноги стали чужими. Сначала это было дыхание — слишком частое, рваное. Потом руки начали трястись так, что он едва удерживал ведро. В какой-то момент он просто опустился на корточки возле мачты, прижавшись лбом к коленям, и заскулил — тихо, глухо, как зверь, загнанный в угол.

— Вставай… — прошептал он сам себе. — Вставай же… Он плакал, не скрываясь. Слёзы стекали по грязному лицу, смешивались с потом и солью. Он не всхлипывал красиво — он просто разваливался. Шептал что-то бессвязное, звал мать, потом сам испугался этого имени и зажал рот рукой.

— Я не могу… я не могу… — повторял он, раскачиваясь. Матросы проходили мимо. Кто-то хмыкнул. Кто-то сплюнул. Один пнул его носком сапога.

— Поднимайся, юнга.

Он попытался. Колени не слушались. Его подняли рывком, поставили, сунули в руки ведро.

— Работай.

Он пошёл. Спотыкаясь. Плача. Слёзы текли сами, не спрашивая разрешения. Он ненавидел себя за это, но остановить не мог. В очередной раз споткнувшись от непривычной качки под ногами упал — не сильно, но достаточно, чтобы растянуться на палубе. Несколько секунд он просто лежал, глядя в небо, где солнце клонилось к закату, окрашивая паруса в грязно-золотой цвет.

— Вставай, — сказал кто-то рядом спокойно. Он попытался. Не вышло.

Его подняли за шиворот.

— Запомни, юнга, — произнёс матрос с кривым шрамом на щеке. — Здесь никто не устаёт. Здесь либо работаешь, либо умираешь.

В это самое время на корме капитан за всем этим наблюдал.

Он стоял, опираясь на фальшборт, и смотрел так, будто ничего не происходит. Будто юнги вообще не существует. Но взгляд его отмечал всё: дрожь рук, как тот втягивает голову в плечи от каждого окрика, как судорожно оглядывается, словно ищет выход, которого нет.

Старший помощник подошёл ближе.

— Плох, — сказал он негромко. — Он уже практически сломался.