Капитан уже занялся чаем. Он взял жестяную банку, открыл её — внутри были тёмные, скрученные листья. Насыпал щепоть в заварочный чайник из той же меди, аккуратно, без спешки. Затем залил кипятком, накрыл крышкой и отставил в сторону, дав настояться. Всё это он делал так, словно за стенами не ревело море и не трещал шторм — размеренно, с почти церемониальной точностью.

Потом разлил чай по чашкам. Пар поднялся тонкими струйками, наполнив каюту тёплым, горьковатым ароматом.

— Садись, — кивнул он Олегу на лавку у стола. Олег послушно сел, осторожно, стараясь не задеть колено. Капитан подвинул одну чашку с чаем ему, сам взял свою, сделал небольшой глоток, прищурился, словно прислушиваясь не к вкусу, а к мыслям.

— Моё имя, — сказал он наконец, глядя прямо в глаза Олегу, — Эдвард Хокинс.

Он чуть усмехнулся краем губ.

— А в море меня зовут Чёрный Ястреб.

Пауза повисла плотная, как туман.

— Я наблюдаю за тобой уже несколько дней, — продолжил он. — Ты не похож ни на одного юнгу, что мне доводилось видеть. Ты совсем не такой, как другие… но и моря в тебе пока нет. — Он сделал ещё глоток чая. — Потому и хочу знать: кто ты такой на самом деле, и как ты всё же оказался в море?

Шторм за стенами каюты грохотал, как далёкая канонада. А внутри, за этим столом, начинался разговор, который мог изменить для Олега куда больше, чем любая буря.

Глава 7. Человек без берега

Шторм за стенами каюты не утихал, будто море билось в борта кулаками. Лампа под потолком раскачивалась, отбрасывая на стены живые, ломаные тени. Капитан Чёрный Ястреб сидел напротив, опершись локтями о стол, и смотрел на Олега так, словно видел диковинное животное.

— Имя твоё, — произнёс он наконец, — тяжёлое для произношения. Язык о него спотыкается. О-лег… — он повторил медленно, будто пробуя вкус. — Нездешнее— не английское, не испанское и не французское. Ты кто по крови?

Олег сглотнул. Ром всё ещё грел грудь, но вместе с теплом поднималась тревога. Здесь, в этой сухой каюте, под мерное раскачивание судна и скрип канатов он на минуту почувствовал себя спокойно и умиротворённо, хотя понимал, что это самообман. Он отхлебнул из чашки терпкий чёрный чай.

— Я… русский, — сказал он после паузы.

Капитан чуть приподнял бровь.

— Рус? Московит? — уточнил он. — С севера?

— Да. Очень… далеко на восток.

— Хм. — Хокинс отпил свой чай из чашки. — Бывали у нас московиты. Молчат много, пьют крепко, дерутся до смерти. Но ты не из них. Он снова посмотрел на Олега, уже прицельно.

— Ты врёшь плохо. Значит, пока не врёшь. Хорошо. Откуда ты на самом деле родом?

Олег молчал. В голове лихорадочно проносились варианты — купеческий сын, разорившийся дворянин, пленник… Но всё рассыпалось, не успев сложиться. Любая ложь здесь была бы как парус из гнили — рванёт при первом ветре.

— Я не из этого времени, — сказал он тихо, глядя себе под ноги.

Капитан не изменился в лице. Ни усмешки. Ни удивления.

— Продолжай.

Это неожиданно придало сил.

— Я родился… через много лет после вас. В мире, где нет парусных кораблей. Где в море ходят железные суда. Где люди летают по воздуху. Где… — он запнулся, — где всё иначе.

— И как же ты сюда попал? — спокойно спросил Хокинс.

— Я… не знаю. С родителями плыли на яхте, попали в странный шторм. Меня выкинуло за борт, я уже терял силы…потом ваш корабль подобрал меня…Я думал попал к киношникам, думал кино снимают про мореплавателей, а теперь вижу, что…всё реально.

Тишина повисла плотная. Где-то за стеной глухо ударила волна.

— Значит, — медленно сказал капитан, — ты либо безумец, либо лжец, либо… — он чуть наклонился вперёд, — человек, которого море выбросило не туда, куда надо. Мы ещё вернёмся с тобой позже к этому разговору. —Он откинулся на спинку лавки.

— Знаешь, сколько я видел безумцев? Они говорят много. Ты — мало. И смотришь так, будто сам не рад тому, что говоришь.

Он постучал пальцем по столу.

— Имя твоё мне всё равно режет слух. Буду звать тебя Оле. Или Олсен. Это имя я слышал популярно у северных народов. Оно более созвучно, и команде проще будет тебя так называть.

Олег кивнул. Сейчас имя было последним, за что хотелось держаться.

— Теперь слушай внимательно, Оле, — продолжил капитан. — Ты, надеюсь, догадался, где находишься?

— На корабле, где же ещё?— Пожал он плечами.

— Это верно, но не обычное торговое судно, мы занимаемся их грабежами и с этого имеем прибыль. Экипаж иногда убиваем, иногда отпускаем— всё зависит сколько добычи удаётся захватить…— Он говорил это так же спокойно, как о погоде. — И за такие вещи людей вешают. Если повезёт — быстро, поэтому как ты понимаешь мы вне закона, как и ты теперь.

Он сделал паузу.

— Теоретически, я мог бы вернуть тебя домой. Высадить где-нибудь. Найти твоих родственников. Взять выкуп.

Олег вздрогнул.

— Но, — продолжил Хокинс, — мне это неинтересно. Он посмотрел на руки Олега — сбитые, красные, дрожащие, перевязанные грязными тряпками.

— Ты не сумасшедший. И ты не нищий. У тебя тело человека, который всю жизнь ел досыта, спал на мягкой постели и никогда не работал по-настоящему. Ты—мягкий, непривычный к боли и испытаниям. И руки твои явно не видели тяжёлого труда. Такое тело и руки бывает у сыновей купцов… или у аристократов.

— Я не аристократ, — вздохнув ответил Олег, про себя правда отметив,что если перенести реалии из его времени сюда, то получается он именно ребёнок аристократов в том или ином смысле.

— Для меня — ты аристократ, — отрезал капитан. — Потому что привык только потреблять. Кто-то пёк для тебя хлеб, кто-то шил тебе одежду, кто-то делал за тебя другую неблагодарную работу. А ты жил, не думая, чьими руками это сделано.

— Чем ты зарабатывал себе на харч? — Капитан продолжал сверлить его взглядом.

Олег открыл рот… и закрыл.

— Ничем, — выдавил он— Меня полностью содержали родители.

Хокинс кивнул, будто услышал ожидаемый ответ.

— Я так и думал. Ты — человек без ремесла. Без дела. Без якоря. В твоём мире это, возможно, не считается грехом, но в нашем — это приговор. Ибо кто ничего не делает, тот не получает свою миску похлёбки. —Он наклонился ближе.

— Поэтому я не продам тебя. Но и не отпущу. Пока ты сам не заработаешь своё право уйти.

— Как? — У Олега внутри всё заныло.

— Просто, — Капитан усмехнулся. — Ты будешь пока юнгой. Будешь чистить дерьмо, лезть на реи, тянуть канаты, мёрзнуть, голодать, получать побои и учиться. До тех пор, пока не перестанешь быть обузой— в первую очередь для самого себя. —Он выпрямился. — Когда я увижу, что ты можешь сам заработать себе хотя бы на миску жареной грудинки и кружку эля — тогда поговорим о твоей свободе, а пока…считай, что ты служишь здесь под моим присмотром.

Ветер за стенами взревел особенно яростно, будто подтверждая его слова.

— А если я не смогу, сломаюсь? — спросил Олег, едва слышно.

Капитан посмотрел на него долго. Потом ответил почти безразлично:

— Тогда море решит за тебя. — Он снова

замолчал. Не театрально, а как то буднично и по-настоящему. Будто решал, стоит ли говорить, что-то дальше. Шторм за стенами каюты глухо бухал, лампа под потолком раскачивалась скрипя цепью отбрасывая причудливые тени.

— Думаешь, я родился капитаном? — спросил он вдруг.

Олег поднял глаза.

— Я встал на палубу в четырнадцать лет, — продолжил Хокинс. — На торговом судне. Маленьком, вонючем корыте, которое возило соль и шкуры. Я был принят юнгой—таким же, как ты сейчас, только намного моложе.

Он криво усмехнулся.

— Пинки по утрам. Побои за любую ошибку, голод был такой, что еда ночью снилась, а просыпался оттого, что чувствовал, как начинаю грызть собственные пальцы. Унижения… — он качнул головой. — Это даже не самое страшное. Самое страшное — когда к этому привыкаешь. Когда начинаешь считать, что ты и есть грязь под ногами.