Капитан медленно провёл пальцами по столу, словно ощупывал прошлое.
— В том плавание из нашей команды трое не дожили до конца рейса. Один сорвался за борт. Второй умер от горячки. Третьего просто… забили. Я выжил. Не потому что был сильнее. А потому что был упрямее и хотелось жить.
Он посмотрел на Олега пристально.
— В следующее плавание я уже нанялся матросом. Плохим, зелёным, но матросом. И знаешь, что произошло?
Олег молчал.
— Нас взяли на абордаж пираты.
Слова прозвучали буднично, но за ними чувствовался холод.
— Ночью. Быстро. Грязно. — Хокинс сделал короткий жест рукой, будто перечёркивая воздух. — Команду вырезали почти всю словно свиней. Кого сразу, а с кем ещё позабавились прежде чем убить. Я лежал среди тел, весь в крови — чужой и своей и ждал когда меня добьют окончательно.
Он усмехнулся, но в улыбке не было веселья.
— Но их капитан посмотрел на меня и сказал: «Этот и так уже мёртв, оставьте его, он мой».
Хокинс поднялся и подошёл к полке у стены, которую Олег сразу не приметил в потёмках. Он провёл рукой по корешкам книг в тёмных кожаных переплётах, что стояли на ней в ряд.
— Его звали Сайлас Морроу.— В море его знали как Слепой Лис.
Он обернулся.
— У него был один глаз, второй он потерял ещё молодым. Но видел им он больше, чем половина живых. Он не любил бессмысленной жестокости. И почему-то… — Хокинс хмыкнул, — решил взять меня под своё крыло.
— Почему? — вырвалось у Олега.
— Потому что я был худой, злой и молчаливый, — ответил капитан. — И потому что он увидел во мне не зверя, а человека, которого ещё можно вернуть к нормальной жизни.
Он снял с полки одну из книг, положил на стол. Кожа на ней потрескалась, страницы пожелтели.
— Он научил меня читать, писать, считать, разбираться в навигационных приборах судна и прокладывать курс корабля по звёздам. Дал книги по истории, географии, разных философов и старых греков. — Капитан кивнул на полку. — Вот, смотри.
Он начал называть, медленно, почти с уважением:
— “Жизнеописания Плутарха”.
— “О мореплавании”. Ричарда Хаклюйта.
— “О природе вещей”. Лукреция.
— “Хроники о Риме”.
— И даже одна книга арабского учёного — о звёздах.
Олег слушал, не веря ушам. Среди грохота шторма и запаха рома эти названия звучали почти нереально.
— Сайлас говорил мне, — продолжил Хокинс, — что человек без головы — всего лишь сильное животное. А пират без головы — мёртвый пират. Он учил меня думать. Делать выводы. Видеть дальше сегодняшнего дня.
Он любовно погладил книгу на столе и аккуратно поставил её обратно.
— Он сделал из меня не просто матроса. Он сделал из меня человека. И именно поэтому, — голос капитана стал жёстче, — я не позволю тебе остаться тем, кем ты есть сейчас. Хокинс снова сел напротив Олега.
— Ты попал сюда не случайно. Море редко ошибается. Оно не любит тех, кто живёт за чужой счёт. Но иногда… — он чуть наклонился вперёд, — оно даёт шанс.
— И ты думаешь, что я… — Олег запнулся. — Что я смогу?
— Не думаю, — отрезал капитан. — Я в этом просто уверен. Ты сейчас, как человек без берега, тебя носит по волнам и ты не знаешь в какую сторону тебе плыть.— Он встал, давая понять, что разговор окончен.
— Если выживешь — станешь кем-то. Если нет — значит, так тому и быть. — Но знай, Оле: я не ломаю людей ради забавы. Я ломаю только то, что мешает им встать на ноги. Он открыл дверь каюты.
— Иди, завтра ты снова будешь юнгой.— А через время… — он сделал паузу, — посмотрим, кем ты станешь.— Он сунул ему в руки начатую бутылку рома и кусок вяленого мяса. Дверь закрылась.
Шторм всё ещё бился в борта.
Но внутри Олега впервые за всё это время возникло странное, пугающее чувство похожее на надежду. Надежду, что этот сюрреалистический сон закончится и он проснётся у себя дома.
Глава 8. Натянутая тишина
Когда дверь капитанской каюты закрылась, Олег ещё несколько секунд стоял, прислушиваясь. Не к словам — к кораблю. Тот жил своей жизнью: глухо бухал корпусом по волнам, скрипел натужно словно словно старик, которому не дают лечь. В руке у него была бутылка рома и кусок вяленого мяса — тяжёлые, настоящие— всё как в фильмах про пиратов какие он видел.
Он сделал шаг и тут же покачнулся. Усталость навалилась, как поздняя волна, — не сразу, а с опозданием. Ноги дрожали, ступни не слушались, и он поймал себя на том, что идёт не столько вперёд, сколько пытается удержаться на ногах, чтобы не свалиться за борт из-за сильной качки судна. Палуба казалась длиннее, чем прежде, она поднималась и опускалась, будто проверяя, достоин ли он пройти дальше.
К матросскому кубрику он добрался уже почти ползком. Люк был открыт, из него тянуло тёплым, тяжёлым воздухом. Трап уходил вниз круто, как в погреб. Олег сел на край, перевёл дух и начал спускаться, держась одной рукой, второй прижимал к себе бутылку боясь разбить, мясо он предусмотрительно засунул под одежду. Пальцы скользили по отполированному дереву — здесь прошли тысячи ладоней, и каждая оставила свой след.
В шторм, когда паруса убраны и на палубе делать нечего, матросам разрешали пережидать в кубрике. Не официально — просто так было заведено. Море само решало, когда работать, а когда затаиться. Пить можно было, но без шума: ни песен, ни плясок, ни глупостей. Шторм не прощает беспечности. В этом плане всё было иначе чем в фильмах, где пираты пьют, орут песни и танцуют по любому удобному случаю. Он хоть и был уже в матросском кубрике и был знаком с его запахами, но почему-то именно сейчас они накрыли его ещё на половине спуска. Это была целая симфония ароматов — если вообще можно так это назвать. Пот — свежий и старый. Сырость мокрых досок. Смола. Прокисшая шерсть. Дым от фитилей. Где-то в глубине был запах— рыбы и человеческого тела, давно забывшее, что такое чистота. Для человека из двадцать первого века это было почти физическое испытание: ноздри обожгло, желудок сжался.
Кубрик был низким, длинным, тесным. Лампы под потолком раскачивались, отбрасывая ломаные тени. Вдоль стен — гамаки, сундуки, связки канатов. На полу — сапоги, куртки, чьи-то тряпки, брошенные как попало. Матросы занимались каждый своим делом: один чинил куртку, ловко водя иглой, другой дремал, уткнувшись лицом в бушлат, четверо сидели за небольшим деревянным столом и азартно играли в кости тряся их в глиняной кружке, рядом с ними стояла початая бутылка чего-то спиртного. Кто-то точил нож, медленно, с ленивой сосредоточенностью, а кто-то просто лежал в гамаке и смотрел в потолок без всяких эмоций на лице.
Олег замер на последней ступени.
Взгляды скользнули по нему — коротко, без интереса — и ушли. Юнга. Это было уже не событие, поэтому его заметили ровно настолько, чтобы образно говоря не споткнуться о него.
Он прошёл вдоль стены, стараясь не задеть никого плечом, и нашёл угол между сундуком и переборкой. Там было темнее и чуть тише. Он сел прямо на пол, прислонился спиной к холодному дереву и только тогда позволил себе выдохнуть.
Мясо он ел жадно, почти не жуя. Соль пекла язык, но это было неважно. Ром обжёг горло, согрел грудь, и внутри что‑то отпустило. В голове шумело, мысли путались. Он сделал ещё глоток — и понял, что сон подбирается слишком быстро. Где-то рядом кто-то тихо рассмеялся, корабль качнуло, и весь кубрик словно накренился вместе с людьми. Олег закрыл глаза и провалился в тревожный сон.
Подняли его традиционно ещё до рассвета.
— Вставай, падаль.
Пинок был не сильным, но точным. Олег вздрогнул, распахнул глаза и несколько секунд не понимал, где он. Потом потолок, запахи и боль в теле сложились в одно.
Боцман стоял над ним, широко расставив ноги.
— Эй, кончай! Что тебе от меня надо мужик? Иди нахрен, я спать хочу…— Сонным голосом пробормотал Олег на русском языке чувствуя жуткую усталость во всём теле.
Боцман нагнулся, схватил его точно щенка за шиворот, поставил на ноги и отвесил чувствительную оплеуху по лицу, отчего в голове у Олега сразу взорвалась яркая петарда боли и сон сняло, как рукой. Он несколько секунд непонимающе смотрел на боцмана держась рукой за щёку. Тот грозно помахивая хлыстом приблизил к нему своё лицо и отдавая несвежим дыханием изо рта негромко произнёс:
