— Братья! — начал он. — Мы прошли через ад и вернулись. Не все, но мы помним каждого, кто остался там на дне моря. Их имена пусть выжгутся в нашей памяти, как клеймо. А теперь — о том, ради чего мы, грешные души, выходим в море.
Он развернул книгу и начал зачитывать вслух:
— Голландская шхуна “Морская лилия". Водоизмещение — шестьсот тонн. На борту на момент захвата: серебро в слитках — четыреста двадцать фунтов. Золотые монеты — двести восемьдесят фунтов. Индиго — сто двадцать кип. Какао-бобы — восемьдесят мешков. Сахар-сырец — пятьдесят бочек. Пряности: корица, гвоздика, перец — общим весом триста фунтов. Шёлк — двадцать тюков….—Он нудно и подробно перечислял всё что они забрали ценного с корабля закончив перечисление словом, — живность: попугаи — тридцать семь штук, из них мы довезли тридцать одну, остальные не перенесли плавания, десять мартышек, три сдохли не дожив до конца плавания...— Хэмфри перевернул страницу.
— Всё это, за вычетом десяти процентов портового сбора, комиссии торговцам и расходов на ремонт корабля, мы реализовали по следующим ценам... — Он назвал цифры, от которых у присутствующих расширились глаза и где-то сладко заныло в районе паха. — Общая выручка составила две тысячи четыреста восемьдесят фунтов стерлингов. В комнате повисла тишина. Зуба присвистнул, Бартоло перекрестился, остальные выразили своё удовольствие присвистом сквозь зубы.
— А теперь делёж, — Хэмфри взял мешочек с золотом и начал раскладывать монеты кучками. — Согласно пиратскому кодексу, капитан получает две доли—101.22 фунта. Он пододвинул к Олегу увесистый кошель.
— Квартирмейстер получает полторы доли. А так как я совмещаю функции ещё и боцмана, то по сути имею право претендовать на две доли, но я не буду жадничать и ограничусь полтора, то есть — 75.92 фунта.
— Судовой врач (1,5 доли)≈73.66 фунтов
— Канонир получает (1.25 доли)
≈ 63.26 фунта.
—Рулевой (1.25 доли)
≈ 63.26 фунта
—Каждый матрос (1 доля)
≈ 50.61 фунта.
Когда делёж завершился, на столе блестело золото. Кто-то уже прикидывал, на сколько лет хватит этих денег в портовых тавернах, кто-то думал о земле, кто-то — о женщинах.
Олег сидел, глядя на свою долю, и считал в уме: его доля составила 101 фунт, 4 шиллинга и 5 пенсов+ если добавить к ним подаренные пятьсот фунтов, а ещё ежегодная пенсия в сто фунтов, если он решит оставить море. И право на землю без пошлины… Выходила вполне кругленькая сумма. Он вспомнил, сколько стоил дом в Порт-Ройале. Хороший дом, с садом и прислугой, можно было купить за двести-триста фунтов. На эти деньги, что есть у него можно было жить, не работая, лет десять, а если вести скромное хозяйство — и все двадцать. Каперский патент, который ещё час назад казался ему билетом в новую жизнь, вдруг показался ненужной бумажкой. Зачем рисковать жизнью, когда можно просто теперь жить?
Он посмотрел на своих людей. Бартоло уже обсуждал с Зубой покупку небольшой плантации где-нибудь на побережье. Диего мечтал о собственном трактире. Даже Хэмфри, вечный делец, поговаривал о том, чтобы открыть торговую лавку.
— Братья, — Олег поднял кружку с ромом, — Я хочу выпить за нас, за тех кто сейчас в море, за тех кто уже обрели свой покой на морском дне и за новую жизнь!
— За новую жизнь! — грянуло в ответ.
Спустя ещё три дня, когда шумный делёж в “Весёлом висельнике” уже стал городской легендой, Олег облачился в свой лучший костюм — тот самый, тёмно-вишнёвый бархатный, с серебряным шитьём и кружевным жабо, которое на этот раз не казалось ему таким неудобным. Сапоги сияли, сабля на боку поблёскивала золотой инкрустацией на рукояти, а на груди под камзолом он прикрепил медаль “За верность и королевство” — пусть будет видно, что перед губернатором не просто пират, а человек, отмеченный короной.
В руках он нёс букет — невиданную для Порт-Ройала роскошь. Он обошёл всех торговок на рынке, прежде чем нашёл достаточно свежих цветов. Орхидеи, гибискусы, какие-то белые душистые цветы, названия которых он не знал — всё это было перевязано шёлковой лентой.
В резиденции его встретил дворецкий с удивлённым лицом — визит без предварительной договорённости был нарушением этикета, но Олег сказал, что дело срочное и касается лично губернатора. Томас Модифорд принял его в малой гостиной. Элизабет сидела у окна с вышиванием — попугай дремал у неё на плече. Увидев Олега, она вскочила, выронив пяльцы.
— Капитан Блэквуд? Что-то случилось?
Олег подошёл к губернатору и, по всем правилам, которые он успел выучить, поклонился.
— Ваше превосходительство, я пришёл просить у вас руки вашей дочери.—
В комнате стало тихо. Модифорд медленно поднял бровь. Элизабет замерла, прижав руки к груди.
— Я знаю, — продолжил Олег, глядя прямо в глаза губернатору, — что моё происхождение неясно, что моё прошлое туманно. Но я также знаю, что люблю вашу дочь больше жизни. Я готов оставить море. У меня есть теперь средства, чтобы обеспечить ей достойную жизнь. У меня будет дом, который я куплю для неё. У меня есть патент и медаль, которые доказывают, что корона доверяет мне. И я знаю, что Элизабет…—Он повернулся к ней. Она стояла с глазами полными слёз, и на её губах дрожала улыбка.
— Элизабет, я люблю тебя. Ты стала для меня всем в этом мире. Я не знаю, заслуживаю ли я тебя, но я обещаю: каждый день своей жизни я буду делать всё, чтобы ты была счастлива.
Модифорд смотрел на них, и на его лице появилось выражение, которое Олег сначала принял за гнев, но потом понял — это было умиление. Губернатор подошёл к дочери, взял её за руку.
— Девочка моя, ты любишь этого человека?—Элизабет кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы текли по её щекам, но она улыбалась.
— Тогда, — Модифорд повернулся к Олегу и протянул руку, — благословляю вас, дети мои. Честно скажу, капитан, лучшего зятя я не мог бы желать для моей дочери. Вы молоды, амбициозны, у вас есть имя, которое теперь будет звучать, и, главное, моя дочь души в вас не чает.
Олег пожал протянутую руку. Элизабет бросилась к нему, обхватила за шею, и он почувствовал, как её слёзы падают ему на камзол. Попугай, разбуженный суетой, встрепенулся и выдал:
— Элизабет! Рому! Мать его!
Все рассмеялись, и в этот момент Олег понял — он дома.
Глава 27. Паруса над Забвением.
Свадьбу сыграли через месяц. Для Порт-Ройала это было событие небывалое — губернаторская дочь выходила замуж за капитана-капера, который всего год назад был никому не известным оборванцем, появившимся из моря.
Церковь Святой Екатерины, главный храм Порт-Ройала, была украшена цветами и зелёными ветвями. Орган играл торжественные мелодии, которые Олег никогда раньше не слышал, но которые заставляли сердце биться чаще. Элизабет вошла под руку с отцом. На ней было платье из белого шёлка с серебряной вышивкой — говорят, его специально привезли из Лондона. Длинный шлейф несли две юные девушки из знатных семей колонии. Волосы её были убраны под фату из тончайшего фламандского кружева, в руках — букет белых роз и жасмина, чей аромат разносился по всей церкви.
Олег ждал у алтаря в новом костюме, сшитом специально к этому дню — чёрный бархат с серебряным шитьём, белоснежная сорочка, кружевное жабо, которое он наконец-то надевал без раздражения. На груди — медаль “За верность и королевство”, на поясе — парадная сабля с рукоятью, усыпанной бирюзой. Попугай, которого он оставил на время церемонии у Хэмфри, орал где-то в глубине церкви “Пиастры!”, вызывая смешки среди гостей. Среди приглашённых были все, кто остался в живых после последнего похода. Бартоло надел свой лучший камзол — синий, с золотыми пуговицами, и даже пригладил волосы, хотя обычно ходил с растрёпанной шевелюрой. Зуба выглядел непривычно — чисто выбритый, в тёмно-зелёном камзоле, который он, по слухам, выиграл в кости у какого-то торговца. Хэмфри был тоже непривычно нарядным — серый костюм, свежий парик. Диего пришёл с мулаткой, с которой крутил роман, — она была в ярком платье и смотрела на него с обожанием. Судовой врач Джо надел свой лучший медицинский парик и даже приколол к камзолу цветок. Среди гостей были и торговцы, с которыми Хэмфри вёл дела, несколько офицеров порта, и плантаторы с Ямайки, и даже сам мистер Чемберлен, который специально остался в Порт-Ройале ради церемонии, остальные простые матросы стояли снаружи церкви не желая своим видом портить праздник. Священник, пожилой ирландец с добрыми глазами, начал службу. Олег слушал слова на латыни, которые почти не понимал, но чувствовал их важность. Когда священник спросил, согласен ли он взять в жёны Элизабет Модифорд, он ответил “Согласен” так громко, что Элизабет вздрогнула и рассмеялась. Когда кольца — простые золотые обручи, которые Олег заказал у лучшего ювелира Порт-Ройала — были надеты, священник объявил их мужем и женой. Олег поцеловал Элизабет. Впервые при всех, по праву мужа. И в этот момент ему показалось, что орган заиграл громче, а солнце, пробиваясь сквозь витражи, окрасило её лицо в цвета радуги. Пиршество устроили в резиденции губернатора. Столы ломились от яств: зажаренные целиком поросята, индейки в меду, оленина с пряностями, свежайшая рыба, креветки в чесночном соусе, фрукты всех сортов, какие только росли на Ямайке, и, конечно, ром — лился рекой. Подарки были щедрыми. Мистер Чемберлен преподнёс серебряный сервиз на дюжину персон с гравировкой вензеля молодожёнов. Торговцы, с которыми Хэмфри вёл дела, скинулись на китайский фарфоровый сервиз, покрытый синими драконами. Бартоло подарил пару пистолетов с позолоченными стволами и рукоятями из слоновой кости — “для защиты дома, капитан”. Зуба преподнёс ту самую ритуальную дубинку, которой он когда-то на острове отомстил за братьев — на удивление всем, он велел обить её рукоять серебром и подарил как “оберег для дома”. Судовой врач Джо — набор лекарств и настойки, собственного приготовления “чтобы муж и жена были всегда здоровы”. Хэмфри, конечно, подарил деньги — сто фунтов в красивом кошельке, с пожеланием “на расширение хозяйства”. Когда пиршество подошло к концу и гости, изрядно нагруженные ромом и едой, начали расходиться, молодых проводили до кареты. По традиции тех лет, первую брачную ночь супруги проводили не в доме родителей невесты, а в специально приготовленных покоях — губернатор выделил для них отдельный флигель в резиденции, украшенный цветами и свечами. Олег внёс Элизабет на руках через порог. Она смеялась и обнимала его за шею, прижимаясь щекой к его щеке.
