— Капитан… — прохрипел Хэмфри, разрывая рукав своей рубахи на полосы. Кровь из раны у него в боку уже подсохла, но снова потекла, когда дикари грубо его привязывали к столбу. — Перевяжи меня, пока я не истёк кровью словно свинья. Эти красномазые суки не дали даже воды, чтобы промыть рану.
Олег взял из его рук лоскуты, туго обмотал ему бок. Ткань сразу пропиталась кровью и он замычал от боли.
— Держись, Хэмфри. Мы выберемся. Должны выбраться, мне совсем не улыбается проснуться завтра в желудках дикарей.— Мрачно пошутил он.
Бык сидел напротив, лицо у него было разбито в кровавое месиво. Он тоже рвал свою рубаху и перематывал глубокий порез на плече.
— Выберемся? Ха! Эти ублюдки нас на ужин пустят раньше чем мы успеем прочесть “Отче наш…” Я слышал про них ещё в Порт-Ройале. Едят они людей не только ради духов своих поганых. Мяса на острове мало — ни оленей, ни кабанов крупных не водится. Только рыба да ящерицы. Европейцы для них — как говядина для нас. А ещё… — он сплюнул кровью, — говорят, после такого мяса сила прибавляется. Дух врага переходит к ним. Вот и жрут, кто в руки попадётся.
Диего тихо ругался по-испански, перевязывая руку Зубе.
— Проклятые язычники… Я плавал на корабле “Галатея" с Чарлзом Вейном по прозвищу " Безумный Вейн”, высадились мы как-то с ним на одном из островов Доминики, чтоб пополнить запасы пресной воды и случайно удалось незаметно подобраться к деревне таких же тущемцев и увидеть, что они делали со своими пленниками. Сначала ритуальные пляски, а потом начинают разделывать их точно свиные туши. Мы для них не люди. Мы — добыча.
Зуба зло прошептал:
— Капитан… если выберемся — я лично сожгу эту деревню. Каждую хижину и убью всех, даже женщин и детей.
Олег кивнул, плохо понимая, смысл его слов, видимо из-за действия ещё яда. Он смотрел сквозь проём на центральную площадку, где стоял страшный идол и не мог отвести взгляд.
К вечеру, когда солнце уже скрылось за кронами и костры разгорелись ярче, к ним пришли четверо, вывели двоих — Быка и матроса Томаса. Руки им скрутили за спиной лианами так туго, что пальцы посинели. Остальные пираты в бессильной злобе смотрели молча, как упирающихся пленников тащат под улюлюканье толпы.
Их вывели на центральную площадку. Женщины и дети уже собрались кругом. Воины — двадцать с лишним человек — встали в круг, тела их заново раскрашены свежей охрой и чёрной краской. Начался ритуальный танец. Медленный, тяжёлый. Барабаны из выдолбленных стволов били в ритме сердца — бум… бум… бум. Воины топали босыми ногами по утоптанной земле, трясли копьями и дубинками, издавали низкий гортанный вой, переходящий в визг. Женщины выли высоким, пронзительным голосом, хлопали в ладоши раскачиваясь в такт. Дети прыгали и смеялись пытаясь повторять движения взрослых. Быка и Томаса поставили на колени у идола. Главный вождь или может быть шаман с разукрашенным белыми полосками лицом, на голове яркие птичьи перья, на груди ожерелье из ягуарьих клыков — поднял тяжёлую дубинку: чёрное дерево, утыканное острыми обсидиановыми шипами и зубами акулы. Он обошёл стоящих на коленях Быка и Томаса кругом, выкрикивая что-то на своём языке обращаясь непосредственно к идолу, а потом резко ударил. Первый удар пришёлся Томасу по затылку. Хруст костей был слышен даже в хижине. Череп треснул, как спелый кокос, кровь и мозги брызнули на землю фонтаном. Тело дёрнулось раз, второй — и затихло. Женщины завизжали громче, в восторге.
Бык зарычал, попытался встать, но его держали за волосы. Удар ему пришёлся в висок. Дубинка вошла глубоко, раздробив кость. Кровь хлестнула струёй, заливая ноги всех кто находился рядом. Бык ещё хрипел несколько секунд, глаза вылезли из орбит, рот открылся в беззвучном крике, на губах пузырилась кровавая пена, потом рухнул на землю и несколько раз его ноги пробуксовали по ней, словно пытаясь поднять непослушное тело. А после— наступила тишина какая впрочем тут же взорвалась новыми криками радости.
Тела тут же поволокли за ноги к большому плоскому камню у костра. Четверо воинов с обсидиановыми ножами и каменными топорами принялись за разделку. Никакой спешки. Сначала отрезали головы — аккуратно, по шейным позвонкам, хруст, чавканье, кровь ручьями стекала по камню превращаясь в ручеёк какой в свою очередь уходил куда-то под постамент с идолом. Отрезанные головы насадили на шесты рядом с остальными трофеями. Потом вспороли животы — от грудины до паха. Внутренности вывалились горячими, парящими клубками кишок, печени, лёгких. Тошнотворный запах ударил даже в хижину — сладковатый, липкий, мясной. Кишки бросили собакам какие тут же начали рыча и лая разрывать их. Сердца вырезали отдельно — их подняли вверх, показывая толпе, и положили в глиняный горшок на огонь. Руки и ноги рубили по суставам —отвратительный хруст, какой занозой впивался в мозг. Тела разделывали как свиней: куски мяса отрезали длинными полосами и складывали в корзины. Кости дробили, чтобы достать костный мозг. Всё это сопровождалось непрерывным пением воинов — теперь оно уже было быстрее, победным. Женщины подносили к огню горшки с водой и травами кидая в них разделанное мясо собираясь варить его. Дети бегали вокруг, макали пальцы в кровь и разрисовывали себе лица.
Олег отвернулся, его стошнило прямо на землю. Хэмфри сидел белый как полотно, потом перекрестился и прошептал:
— Проклятые язычники! Не должен моряк умирать такой страшной смертью.
— Господи… — прошептал Диего. — Завтра наша очередь, святая дева Мария спаси и сохрани нас.
Олег смотрел в темноту хижины и думал только одно: “Если он не придумает, как освободиться, то им всем крышка. Была надежда на Бартоло оставшегося на корабле с командой, какие не дождавшись их возвращения наверняка попытаются выяснить, что с ними сталось, но будет это не раньше завтрашнего утра.”
После разделки тел, началось пиршество.
Часть мяса нанизали на палки и бросили на угли. По деревне поплыл запах жареного человеческого мяса — жирный, сладковатый, с привкусом дыма. После, воины и женщины расселись вокруг костров, ели руками, жадно, чавкая. Дети грызли пальцы и рёбра. Шаман первым откусил от жареного сердца Быка — зажмурился от удовольствия и передал остальным. Они пели, смеялись, передавали горшки с каким-то перебродившим напитком из маниоки какой по всей видимости вызывал пьянящее действие на мозг. После еды начался новый танец — быстрее, яростнее: воины прыгали через огонь, размахивали отрезанными руками, крича что-то гортанными голосами. Обглоданные кости бросали в кучу — их потом растолкут на муку для ритуалов. Пленникам ничего из еды не дали. Только раз в час один из дикарей подходил и лил им в рот немного тухлой воды из тыквенного сосуда — ровно столько, чтобы не сдохли до завтра.
Ночь опустилась тяжёлая, влажная, как мокрое одеяло. Тропическая жара не спадала — воздух стоял густой, липкий, пропитанный запахом дыма, жареного мяса, мочи и страха. Комары тучами вились над хижиной, кусали до крови. Олег не сомкнул глаз. Он лежал, связанный, пот стекал по телу ручьями, сердце колотилось. “Это сон… просто сон… проснись, сука, проснись…” — повторял он про себя, но каждый раз, когда закрывал глаза, видел, как дубинка проламывает череп Быка. Остальные тоже почти не спали. Хэмфри тихо стонал от боли в боку, Диего шептал молитвы по-испански. Зуба молчал, только глаза блестели в темноте.
— Завтра нас… — проговорил Хэмфри
двигаясь ближе к Олегу. — Надо что-то делать этой ночью, капитан.
Олег помолчал, думая об Элизабет.
— Необходимо дождаться, когда эта свора ляжет спать, а до этого времени попытаемся как-то перетереть эти верёвки, чтобы освободиться.— Ответил он ощупывая руками её текстуру.
Когда приспичило по нужде — первым не выдержал Зуба. Он заёрзал, потом тихо прорычал:
— Капитан… я не могу больше терпеть.
— Делай здесь, брат, — ответил Олег сквозь зубы. — Нечего стесняться. Мы всё равно в дерьме по уши.
Зуба, встал на колени отойдя максимально от столба на длину верёвки и снял с себя штаны— запах мочи смешался с землёй, и ударил в нос. Потом то же самое сделали остальные — один за другим. Пол в хижине превратился в вонючую жижу. Олег тоже не выдержал к середине ночи пришлось сделать это и ему, вдыхая смрадные испарения. Так они и лежали в собственной моче и дерьме, в жаре, в комарах, в запахе жареного человеческого мяса, которое всё ещё витало в воздухе пытаясь как-то перетереть путы на ногах. Ритуальные барабаны стихли только под утро. Олег перестал бороться с болью и сосредоточился на ощущениях в ногах. Кожа под путами распухла, каждый пульс крови отдавался острой резью, но теперь он чувствовал под пальцами ног, как меняется структура веревки. Лиана перестала быть мягкой плетью; она становилась жёсткой палкой. Он начал медленно, миллиметр за миллиметром, вращать ступнёй. Сначала ничего не происходило, лишь засохшая грязь на полу хрустела под пяткой. Но затем он нашел точку опоры. В жиже, покрывавшей пол, открылся неровный край, обломок бывшей когда-то берцовой кости, с острым краем. Олег упёрся связанными ногами в эту шероховатость и начал работать мышцами икр, напрягая их до спазма. Лиана натянулась до предела, раздался тихий, сухой треск, похожий на ломание сухой ветки в костре. Это был звук лопающихся растительных волокон. Вращение, напряжение, расслабление. Кожа на лодыжках была содрана в кровь, смешиваясь с ночной грязью, но боль теперь была сигналом успеха. Каждый оборот ступни углублял микротрещины в высохшем стебле, когда он проходил по краю зазубренной кости.
