— Я вернусь, — повторял он снова и снова. — Клянусь.
Она кивала, но в глазах стояла тоска.
Когда он уходил, она сунула ему в ладонь маленький медальон — внутри локон её волос и крошечная гравюра русалки.
— Это чтобы ты помнил, — прошептала она. — И чтобы вернулся живым.
Олег поцеловал её в последний раз — долго, жадно, словно пытался забрать с собой весь её запах, всю её теплоту. Элизабет осталась стоять у фонтана, когда он ушёл к воротам. Маленькая фигурка в серебряном свете. Она не плакала вслух — просто смотрела ему вслед. А он шёл и чувствовал, как каждый шаг отдаётся в груди к причалу, где его уже ждал “Тень Кракена” — чёрный, заново покрашенный, с фигурой самого Кракена на носу, готовым утащить в бездну любого, кто встанет на их пути. Зашёл по трапу на судно. Дерево под ногами скрипнуло свежо, по-новому — не той прогнившей старостью, что была раньше, а чистым, смолистым запахом только что уложенных досок. Полная луна висела над гаванью огромным серебряным диском, отражаясь в чёрной воде тысячами дрожащих осколков. Вечер был тихим, только где-то вдалеке в порту орали пьяные голоса да позвякивали цепи.
На палубе канонир Бартоло и Хэмфри, со свечным фонарём в руке, в последний раз обходили трюмы — проверяли, всё ли на месте: бочки с порохом, ящики с ядрами, мотки запасного такелажа, парусное полотно в рулонах. Бартоло присел на лафет одной из пушек, начал пересчитывать свинцовые пули для мушкетов и перебирая любовно гранаты — маленькие чугунные шары с фитилями, набитые порохом и обрезками железа.
Олег прошёл вдоль правого борта, касаясь рукой фальшборта. В голове крутились кадры из старых фильмов, где герои прятались за деревянными баррикадами под градом мушкетных пуль. И его собственный опыт последних месяцев: картечь, визжащая над палубой, щепки, летящие в лицо, крики раненых. Он понял давно — без защиты люди будут погибать и получать увечья слишком быстро. Абордаж выигрывает не тот, у кого больше пушек, а тот, у кого будет больше живых стрелков на палубе. Поэтому ещё накануне ремонта он сказал плотнику:
— Смит! — Сделай вот что. Подними фальшборт в нескольких местах — на полтора-два фута выше обычного. Не по всему борту, а вот здесь, у грот-мачты, у бизани и на носу, где мы обычно стоим во время подхода. Обей эти повышенные участки листовым железом — тонким, но крепким. Не сплошным листом, а полосами, чтобы вес не убил скорость. А в середине каждого такого “щитка” прорежь бойницы — узкие, вертикальные щели, шириной в ладонь, высотой в две. Чтобы через них мушкет можно было высунуть, прицелиться и стрелять, почти не высовываясь. Снаружи сделай — деревянные ставни на петлях, чтобы закрывать в штиль или когда не дерёмся.
Смит кивнул, прикидывая, что-то в уме. В те времена такое делали нечасто, но и не впервые: на некоторых каперских судах и фрегатах буканьеры поднимали “закрытые кварталы” — временные баррикады из толстых досок, иногда обитые кожей или железными полосами от старых котлов и бочек. Металл брали тонкий — не броню, поэтому он мог быть защитой только от пуль и картечи на близкой дистанции. Бойницы вырезали узкие, как в средневековых замках, чтобы мушкетёр мог целиться, но сам оставался под защитой. Дерево — дуб или сосна в несколько слоёв, проконопаченное паклей и просмолённое, чтобы не трескалось от выстрелов. Конечно добавлялся вес, корабль становился чуть тяжелее и медленнее в поворотах. Боцман Хэмфри, услышав объяснение, только хмыкнул одобрительно:
— Манёвренность упадёт, капитан, это точно. Но если нас зажмут в абордаже — лучше потерять пол узла скорости, чем половину команды за минуту. Я видал, как испанцы на галеонах делали похожие “щиты” из свёрнутых гамаков и досок. Твоё — солиднее.
Олег прошёл дальше. Команда уже была на борту — новая и старая вперемешку. Все в свежей форме: тёмно-синие куртки, белые рубахи, кожаные пояса. Многие переминались, трогали ткань — непривычно чистую, без дыр и соли. Кубрик внизу преобразился: гамаки новые, широкие, подвязанные повыше, чтобы не качало так сильно; деревянные шкафчики вместо общих сундуков; даже пол подмели и посыпали песком. Старые моряки, привыкшие к вони, крысам и сырости, стояли в дверях, как в музее.
— Это что ж за хоромы? — проворчал один, седой, с серьгой в ухе.
Боцман рыкнул:
— Отныне здесь будет так. Никакой грязи, никакой вони. Крыс вытравим, полы скребите каждый день. Кто не хочет жить по-человечески — валит на берег. Капитан платит не за то, чтобы вы тут как свиньи валялись.
Олег прошёл весь корабль от кормы до носа — медленно, вдыхая запах. Свежая смола, новое дерево, лёгкий солёный ветер с моря. Луна светила так ярко, что тени от мачт ложились чёрными полосами на палубу. Он остановился у вант, опёрся на них локтями и посмотрел в сторону города. Резиденция губернатора стояла на холме — крошечный жёлтый огонёк горел в одном из окон верхнего этажа. Может, Бетти сейчас стоит там, прижавшись лбом к холодному переплёту, и смотрит вниз, на гавань. Медальон под рубашкой казался тяжёлым, тёплым от его собственной кожи — или от её? Олег коснулся его пальцами.
— Ты самая лучшая девушка на свете, Бетти…—Ветер подхватил его слова и унёс их к холму, к тому окну.
Где-то за спиной Хэмфри кашлянул:
— Всё в порядке, капитан. На рассвете можем отплывать.
Олег кивнул, не оборачиваясь.
— Тогда поднимай людей на рассвете. Курс — на мыс Тибурон. “Санта-Исабель” ждёт, —это наш главный приз.
Он ещё раз взглянул на огонёк в окне. Потом отвернулся к морю.
Луна отражалась в воде — серебряная дорожка прямо к горизонту.
“Тень Кракена” покачивался тихо, готовый к путешествию, как и он сам.
Глава 22. Капитан “Кракена”.
Рассвет над Карибским морем всегда приходит внезапно, словно кто-то резко распахнул тяжёлую занавесь. Когда первые золотистые лучи только-только позолотили восточный горизонт, Олег уже стоял на палубе шхуны, босой, в расстёгнутой белой рубахе, чувствуя, как ночная сырость ещё цепляется за кожу. Спал он плохо — всего часа три, прерывисто, ворочаясь в узкой койке капитанской каюты. Напряжение предстоящей миссии давило, как тяжёлый якорь: “Санта-Исабель” с её серебром, почтой и двадцатью четырьмя пушками маячила в мыслях, как далёкий маяк в шторм. Он то и дело просыпался, прислушиваясь к скрипу дерева и плеску воды о борт, убеждаясь, что корабль на месте, а не унёсся во сне куда-то в открытое море. Заспанные матросы уже вываливались из кубрика, зевая, почёсываясь, плескаясь забортной водой из вёдер. Кто-то кашлял, кто-то матерился— была слышна английская, испанская и французская речь — разноязыкая команда была обычным явлением на пиратских шхунах. Боцман Хэмфри рявкнул коротко:
— Шевелись, ленивые собаки! Паруса ставить, якорь выбирать! Курс на мыс Тибурон, а не на баб в Порт-Ройале!
Цепь загремела, якорь пополз вверх, оставляя за собой мутные струи. Свежий попутный ветер тут же надул распущенные паруса — грот, фок, бизань расправились с громким хлопком, как будто корабль выдохнул с облегчением. “Тень Кракена” накренилась, заскользила по волнам легко, почти не зарываясь носом — новая обшивка, свежий такелаж, вылизанная верфь Смита делали своё дело. Шхуна летела, оставляя за кормой белый пенный след. Когда вышли на устойчивый курс, Олег кивнул Хэмфри:
— Завтракать. Пусть Жан раздаёт.
Очередь к камбузу потянулась быстро. Жан, мулат с золотой серьгой и шрамом через щёку, ловко орудовал черпаком. Первым делом после выхода в море всегда шло то, что не требовало долгой готовки: размоченные в воде корабельные сухари (они же галеты), кусок солёной свинины, вымоченной за ночь, чтобы хоть немного ушла соль, и густая похлёбка из гороха с перцем и луком — бургу, как её звали старые моряки. Кое-кто получил ещё по ломтю вяленой черепахи, которую Жан припас для “первых дней”, пока мясо не зацвело зеленью. Запивали ромом, сильно разбавленным водой — получался грог, чтобы не пьянеть с утра, но и не сохнуть от жажды. Матросы расселись прямо на палубе, кто на бочках, кто на свёрнутых канатах, держа оловянные ложки и деревянные миски — Олег настоял, чтобы у каждого была своя посуда, никаких общих котелков, где ложку одного облизывает другой. Запах солонины, гороха и рома смешался с солью моря и смолой. Олег взял свою миску с ложкой, уселся на перевёрнутую бочку между Диего, старым канониром Бартоло и несколькими ямайскими неграми из новой команды. Ел то же самое, что и они: медленно жевал жёсткий сухарь, макая его в похлёбку, откусывал солонину, морщась от соли.
