— Капитан с нами жрёт бургу, как простой матрос, — хмыкнул Бартоло, показывая щербатую улыбку. — Не боишься, что мы тебя разучимся уважать?

— Уважение от миски не зависит, — ответил Олег спокойно. — А от того, вернёмся ли мы все живыми с серебром — зависит.

Раздались одобрительные возгласы, кто-то хлопнул в ладоши, кто-то поднял кружку с грогом:

— За капитана Блэквуда!

После завтрака работа закружилась по-новому. День на шхуне — это вечное движение. Матросы разделились по вахтам: одни скребли палубу голиками, смывая соль и грязь, другие проверяли такелаж — перебирали ванты, смазывая смолой потёртости, чинили мелкие прорехи в парусах грубыми стежками. На марсе висели двое дозорных, сменяясь каждые два часа, вглядываясь в горизонт. На корме кок Жан чистил котлы, а юнга под его присмотром драил медные кастрюли песком. Кто-то плёл новые сетки для абордажа, кто-то точил сабли и ножи — звук оселка по стали звенел над палубой, как далёкий колокол.

Олег поднялся на капитанский мостик — узкую площадку у бизань-мачты. В руках — латунная зрительная труба, доставшаяся от Хока: потёртая, но линзы чистые. Он вглядывался в горизонт, где солнце уже поднялось высоко и било бликами по воде так, что глаза слезились. Олег достал из кармана свои новые солнцезащитные очки, надел их — мир вокруг слегка потемнел, зато резь в глазах ушла мгновенно. Матросы замерли. Кто-то присвистнул, кто-то перекрестился.

— Колдун, что ли? — пробормотал молодой парень с татуировкой акулы на предплечье.

— Глаза бережёт, дурак, — отрезал Хэмфри. — Солнце здесь жжёт похлеще, чем калёное железо. Без таких штук через неделю слепнешь, как крот, а ему надо постоянно горизонт искать в море, так что эти штуки очень даже нужные.

Во второй половине дня, когда солнце уже клонилось к западу и жара немного спала, Олег позвал в каюту Диего и Хэмфри. Каюта была тесной, но уютной: новая койка, стол, привинченный к палубе, полка с картами, секстант в кожаном футляре — блестящий, новенький, купленный у того же итальянца.

— Садитесь, — кивнул Олег. — Давайте посмотрим на карту. Я признаюсь честно в этих значках разбираюсь плохо ещё, поэтому вся надежда на вас.

Хэмфри развернул потрёпанную карту — голландскую, с навигационными пометками. Мыс Тибурон торчал на юго-западном углу Эспаньолы — длинный, скалистый выступ, похожий на акулий плавник (отсюда и название — “Тибурон” по-испански “акула”). От Порт-Ройала до него было примерно 350–400 морских миль через Ямайский пролив и дальше вдоль южного берега. Добраться можно за 4–6 дней при хорошем ветре, но сложности были серьёзные: сильные течения в проливе, рифы, местами вода мельчала внезапно, да и испанские патрули иногда шныряли — хоть и редко, но случалось.

— Вот здесь, у мыса, — ткнул Хэмфри пальцем, — “Санта-Исабель” должна проходить ближе к вечеру, если вышла из Картахены по графику. Галеон тяжёлый, неповоротливый. Лучше всего перехватить его вот тут, в узости между мысом и мелкими островками к югу. Ветер обычно с востока, мы подойдём с подветра, быстро. Главное — не дать ему уйти под берег, там у него пушки будут бить по нам сверху.

Диего наклонился, прищурился:

— Капитан, если подойти слишком рано — увидят нас, если поздно — он уйдёт в ночь. Я бы встал в дрейф милях в десяти к востоку от мыса накануне. Ночью подойти ближе, без огней, а утром — на абордаж, пока они сонные после вахты.

Олег взял секстант — тяжёлый, латунный, с зеркалами и микрометром. Он знал в теории, что эта штука для измерения угла между небесным светилом и горизонтом, чтобы вычислить широту.

— А это как? — спросил он, вертя прибор.

Хэмфри усмехнулся:

— Смотри. Держишь секстант вертикально. Вон то зеркало — подвижное, на индекс-арме. Двигаешь его, пока солнце не отразится в маленьком зеркале и не совместится с горизонтом в телескопе. Потом читаешь угол по шкале — это высота солнца над горизонтом. Добавляешь поправки на время, на рефракцию, и по таблицам находишь широту. Долготу сложнее — нужен хронометр или лунные расстояния, но у нас пока по счислению идём.

Диего добавил с лёгкой насмешкой:

— Главное — не урони его за борт, капитан. Здесь в море он стоит дороже, чем половина нашей добычи будет, а без него мы будем наполовину слепы.

Они просидели над картой ещё час, Олег больше слушал, как Диего спорил с Хэмфри о ветрах, о том, как лучше лечь в дрейф, чтобы не выдать себя дымом от камбуза, о сигналах для внезапной атаки.

За иллюминатором плескалось золото заката. “Тень Кракена” неслась дальше, паруса полные, курс — на мыс Тибурон, за серебром, за опасностью и, возможно, за будущее, которое Олег обещал Элизабет.

Следующие три дня пролетели в ровном, но напряжённом ритме морской жизни, шхуна шла под полными парусами, ветер держался устойчивый, норд-остовый, и она делала свои уверенные семь-восемь узлов. Олег почти не сходил с мостика: то стоял с зрительной трубой, то спускался в каюту, где на столе лежал потрёпанный судовой журнал капитана Хока какой он читал,чтобы сильнее вжиться в новую для себя роль капитана. Секстант давался ему с трудом. Каждое утро после вахты Хэмфри поднимался к нему в каюту, брал прибор в мозолистые руки и терпеливо объяснял заново:

— Смотри, капитан. Солнце в полдень — вот твоя главная звезда. Держишь так, чтобы горизонт в нижнем зеркале был ровным. Двигаешь индекс-арму, пока верхнее отражение солнца не ляжет точно на линию. Читаешь градусы. Потом по таблицам альманаха — широта. Не бойся, парень, я сам когда-то три месяца учился, пока не перестал ощущать дрожь в руках.

Олег потел, щурился даже в дымчатых очках, считал, сбивался, снова считал. Хэмфри не ругался — только похмыкивал и повторял. К третьему дню Олег уже сам, без подсказки, снял полуденную высоту солнца и с гордостью показал боцману цифру. Хэмфри кивнул:

— Почти верно. Ошибка в полградуса — это тридцать миль. Для первого раза — неплохо. Ещё пара недель — и будешь прокладывать курс не хуже старого штурмана.

По вечерам, когда солнце падало за горизонт и вахта менялась, Олег садился за стол изучая оставленные записи Хока, какие были сделаны беглым, почти неразборчивым почерком, чернила местами выцвели, местами стояли кляксы и было что-то начёркано. Хок записывал всё, например: “12 мая 1697 — взяли испанский бриг “Нуэстра Сеньора де ла Консепсьон”, 14 ящиков серебра, 3 бочки вина. Потеряли восьмерых в абордаже”. “18 июня — шторм у Кубы, потеряли бизань-мачту, чинили на ходу”. “Раненый матрос Джек умер от гангрены 3 июля — похоронили по-морскому обычаю в море.” Было записано практически всё — даты, грузы, потери, даже мелкие стычки с командой. Скрупулёзно, как бухгалтер.

Олег решил, что продолжит записи. Открыл чистую страницу, обмакнул гусиное перо и старательно выводя каждую букву английского алфавита написал:

“4 марта 1699 года. Я новый капитан Оле Блэквуд, шхуны “Морской призрак”, ныне переименованной мною в “Тень Кракена”. Вышли из Порт-Ройала курсом на мыс Тибурон. Команда 68 человек. Запасы полные. Цель — галеон “Санта-Исабель”. Первая запись нового капитана. Да хранит нас Кракен”.— Последнюю фразу он ввернул для большей красноречивости, заметив, что бывший капитан Хокинс писал в конце своих записей “Да хранит нас Господь". Закрыв журнал, почувствовал странное тепло в груди — будто принял эстафету от мёртвого Хока. Ещё одним новшеством на борту стало его отношение к новому юнге. Мальчишку звали Бен —двенадцатилетний сирота из Порт-Ройала, худой, как щепка, с огромными глазами и шрамом от ожога на предплечье. Его взяли вместо старого юнги, который сбежал ещё при ремонте. Олег, помня свои первые недели на " “Морском призраке”— когда его били за каждую оплошность, морили голодом и заставляли драить палубу до крови на ладонях, — отдал строгий приказ:

— Бен — не раб и не собака. Бить его только в крайнем случае, и то не сильнее, чем по заднице ладонью. Учить. Если не получается с первого раза — объясняйте, показывайте. Он должен стать матросом, а не трупом за бортом.