— Да, “Тень Кракена” почти готов. Смит закончил. Мы отплываем через четыре дня, может, через три.

Она отвернулась к фонтану, чтобы он не увидел, как дрогнули губы.

— И куда теперь? Опять за испанским серебром?

— Сначала — да. Потом… Твой отец хочет, чтобы я сделал кое-что для английской короны… есть одно дело. Он дал мне карту. Испанский галеон “Санта-Исабель” должен выйти из Картахены через десять дней. Везёт серебро из Потоси и секретную почту для Мадрида. Губернатор просил меня перехватить его у мыса Тибурон. Не грабить до нитки — взять почту и часть груза, остальное оставить. Чтобы испанцы подумали, что это были случайные пираты, а не приказ из Порт-Ройала. “Ты молодой, Блэквуд, — сказал он мне перед нашей с тобой встречей. — У тебя глаза чистые, тебя ещё не знают. Сделай это — и я гарантирую тебе патент капера и защиту. И… может быть, кое-что большее”. Он посмотрел на меня так, будто уже видел нас с тобой под венцом.

Элизабет побледнела. Её пальцы сжались до боли.

— Это опасно. “Санта-Исабель” — тяжёлый галеон. Двадцать четыре пушки. Охрана… Я боюсь, — прошептала она. Голос у неё сломался. — Боюсь, что ты уйдёшь и… не вернёшься. Как все они. Как Хокк, как десятки других, кого я видела с детства. Папа говорит — “Мужчины моря не возвращаются”. А я… я не хочу быть дочерью губернатора. Я хочу быть просто Бетти, которая ждёт своего капитана…

Слёзы покатились по её щекам. Настоящие. Горячие. Олег почувствовал, как внутри у него, что-то рвётся. Он прижал её к себе так сильно, будто пытался вобрать в себя всю её теплоту, весь запах жасмина и лимона, всю эту нереальную реальность.

— Слушай меня, — сказал он хрипло, почти зло. — Я не как все. Я вернусь. Клянусь всем, что у меня есть. Я привезу тебе серебро с того галеона и самые лучшие его сокровища будут у твоих ног.

— Мне не нужны никакие сокровища, главное вернись живым сам.— Её глаза были полные слёз отчего его сердце сжалось ещё сильнее и он почувствовал себя настолько сильным, что был готов сейчас сразиться со всем флотом Испании. Её рука легла ему на грудь — прямо поверх сердца.

— Ты правда вернёшься?

— Обещаю.

Она привстала на цыпочки и поцеловала его — коротко, но так, что у него перехватило дыхание. Первый настоящий поцелуй. Вкус мадеры, жасмина и соли — наверное, от слёз, которые она сдерживала. А потом они просто стояли, обнявшись, слушая, как журчит фонтан и шелестят пальмы. В тот же вечер, уже в кабинете губернатора, Олег говорил ещё раз с сэром Томасом наедине.

— Ваше превосходительство, я пришёл попрощаться. И попросить вашей помощи ещё в одном деликатном деле.

Модифорд откинулся в кресле, постукивая пальцами по подлокотнику.

— Говорите, капитан.

— Мне нужны лучшие хирургические инструменты и лекарства, какие только есть на Ямайке. Для моего корабельного врача. И… я хотел бы попросить вас лично заказать для меня, что-то вроде очков, но с простыми затемнёнными прозрачными стёклами. Вот я нарисовал примерный эскиз, какую форму они должны иметь. У меня глаза… слезятся от солнца, особенно на воде. Бывает так сильно, что я почти слепну на несколько минут.

Губернатор прищурился, рассматривая нарисованные чернилами на бумаге очки.

— Вас интересует оправа с тинтированными стёклами? Любопытно…До сих пор я ни разу не встречал ни у кого таких. Ну, хорошо, если вы уверены, что такое изобретение поможет вам, я конечно же посодействую. Насчёт лекарств и инструментов тоже не беспокойтесь, всё будет в лучшем виде.

— Спасибо губернатор, я просто слышал, что венецианцы уже делают что-то подобное — зелёные или дымчатые линзы в оправе. Если ваш мастер сумеет изготовить две пластины тёмного стекла, отшлифованные хотя бы приблизительно ровно, и закрепить их в лёгкой металлической или костяной оправе… с дужками за уши… Это спасло бы меня от потери зрения.

Модифорд задумчиво кивнул.

— У нас есть один итальянец, Антонио из Мурано. Работает с увеличительными стёклами для навигации. Я поговорю с ним завтра же. Если он сможет — сделает. За мои деньги, разумеется. Считайте это моим подарком на удачный рейд.

Олег поклонился.

— Благодарю. Я не забуду этого.

Новую команду взамен выбывших больных и раненых Олег доверил набрать боцману, но при этом лично осматривал каждого, беседуя и задавая наводящие вопросы. Надёжность важнее опыта — он уже понял эту истину. Среди всех нашёл нового кока — мулата по имени Жан, который умел готовить не только солонину с сухарями, но и нормальную еду: тушёное мясо с травами, лепёшки на кокосовом молоке, даже что-то вроде похлёбки из черепахового мяса с перцем. Трюмы его шхуны забивались под завязку: ядра, порох в бочонках, запасной такелаж, парусное полотно, доски. Матросский кубрик переделали по-настоящему: новые гамаки с широкими полотнищами, деревянные шкафчики вместо общих сундуков, даже несколько масляных ламп с защитой от качки. Форму команде сшили единую — тёмно-синие куртки и штаны, белые рубахи, кожаные пояса. Не для красоты — для того, чтобы в абордажном дыму свои не перестреляли своих.

Солнце Кариб светило немилосердно, особенно когда оно отражалось от воды тысячами осколков. Олег уже знал: без защиты для глаз долго не протянуть, он насмотрелся на большинство матросов имеющих проблемы с глазами из-за этого.

На третий день после разговора с губернатором итальянец Антонио принёс его заказ. Оправу он сделали из тонкой кованой меди, лёгкой, почти невесомой. Линзы — две пластины дымчатого стекла, не идеально ровные, но отшлифованные тщательно. Стёкла вставили в оправу, дужки загнули за уши. Когда Олег надел их — мир немного потемнел, но зато солнце перестало теперь резать глаза.

И хотя губернатор взял на себя оплату, он от себя лично добавил ещё немного денег мастеру. Ближе к вечеру, в “Корабельный колокол” постучал лакей в зелёной ливрее губернатора. За ним двое слуг несли тяжёлый дубовый сундук, окованный медными полосами, с замком в виде льва и пальмы — герб Модифорда. Внутри, аккуратно уложенные в бархатные гнёзда и отделённые перегородками, лежали лучшие медицинские инструменты, какие только можно было найти на Ямайке.

Судовой врач Джо, открыл сундук при свете свечи и присвистнул тихо.

Инструменты блестели холодным металлом: кривые ампутационные ножи с рукоятками из эбенового дерева, заточенные так, что лезвие отражало пламя как зеркало; большая ампутационная пила с широким полотном и костяной ручкой, зубья которой были мелкими и острыми, как у акулы; трепан — ручной бур с цилиндрическим зубчатым венцом для сверления черепа, похожий на плотницкий коловорот, но миниатюрный и из полированной стали; ланцеты в кожаном футляре — тонкие, как иглы, с перламутровыми ручками; щипцы для извлечения пуль и осколков, с зазубренными губками; несколько серебряных шприцев для промывания ран.

Лекарства занимали отдельные отсеки: стеклянные флаконы с притертыми пробками, заполненные густыми сиропами цвета янтаря (от кашля и лихорадки), керамические баночки с мазями на основе свинцовых белил и ртутных солей (чёрные, серые, зеленоватые), пакетики с сушёными травами — корень ипекакуаны, кора хинного дерева, порошок опия в маленьких свинцовых коробочках, пузырьки с эфирными маслами и уксусом сквилл (для отхаркивания). Всё аккуратно подписано на латыне, некоторые флаконы ещё хранили запах аптеки — терпкий, горьковатый, с примесью спирта и трав.

— Это лучшее, что есть в Порт-Ройале, капитан, — сказал Джо, проводя пальцем по лезвию пилы. — Губернатор не поскупился. С такими инструментами мы хотя бы сможем попытаться спасти руку или ногу, а не просто отрезать и молиться.

Олег кивнул, закрывая сундук. Крышка захлопнулась с тяжёлым стуком. Он знал: в этом веке “спасти” часто значило просто отсрочить гангрену или заражение. Но лучше это, чем ничего.

Сундук отнесли на “Тень Кракена” той же ночью. Он стоял теперь в лазарете — маленькой каморке под палубой, рядом с кубриком, — готовый к первому бою. Последний вечер перед отплытием он провёл с Элизабет в саду. Они почти не говорили. Просто сидели на той самой скамейке, держась за руки. Она плакала тихо, он гладил её по волосам.