Абордаж.

Олег стоял у крышки трюма, сжимая в руках найденную металлическую скрепу — тяжёлую, заострённую с обеих сторон. Простая железка, но в умелых руках — оружие. Он слышал, как над головой топот ног, ружейные выстрелы, крики раненых, хрипы умирающих, кто-то матерился используя испанские выражения, а кто-то громко молился на латыне. Дерево трещало — такелаж рвался, реи ломались под ударами ядер. И вот — глухой скрежет.

Абордажные крюки впились в борт торговца. Канаты натянулись. Два корпуса сцепились, как звери, вцепившиеся друг в друга зубами. Люк с шумом распахнулся.

Кто-то спешно побежал вниз по лестнице — тяжёлые шаги, звон металла, хриплое дыхание. Олег стоял под самой лестницей, скрытый тенью. Когда ноги спускавшегося оказались в пределах досягаемости, он резко вскинул скрепу, зацепил за щиколотки и рванул.

Матрос взвыл, потерял равновесие и полетел вниз, ломая плечом ступени. Тело с глухим стуком ударилось о настил. Голова дёрнулась под неестественным углом и он затих. Олег не колебался. Он вытащил из-за пояса убитого пистоль — тяжёлый, кремниевый, уже взведённый. Саблю — короткую, с широким лезвием, заточенную до матового блеска. Кровь с виска убитого стекала на доски и смешивалась с морской водой какая то и дело начала захлёстывать внутрь через разлом в стене, пенясь под ногами.

Теперь он был вооружён. Осторожно выбрался на палубу и оказался в самом сердце резни. Дым висел густыми клубами. Сквозь него мелькали фигуры — крики, выстрелы, звон клинков. Пираты врывались через борт, стреляя почти в упор, рубя саблями и насаживая на длинные пики пытающихся сопротивляться купцов. Испанцы понимая отчаянность своего положения, словно крысы загнанные в угол — дрались не моля о пощаде, ибо пощады никто им бы всё равно не дал, поэтому оставалось только либо с честью умереть, либо попытаться выжить. Слева один из пиратов, молодой, с повязкой на голове, получил удар абордажной секирой в плечо. Лезвие вошло глубоко, разрубив ключицу. Он упал на колени, всё ещё пытаясь достать противника изогнутым кинжалом, пока второй удар не раскроил ему череп. Справа торговый боцман, огромный как шкаф, бился длинной шпагой, удерживая троих. Он сумел проткнуть одного — клинок вошёл под рёбра и вышел со спины — но в тот же миг, другой пират вонзил ему в бок нож с широким лезвием. Третий выстрелил в упор из пистоля. Дым и кровь окутали их всех. Олег шагнул вперёд.

Первый противник — матрос торговца, обезумевший от страха — замахнулся на него саблей. Олег не стал парировать изящно — он ударил прямолинейно, жёстко, как учили его когда-то на тренировках. Их клинки скрестились, искры посыпались. Олег изловчившись ударил того коленом в живот, заставив согнуться, и всадил лезвие под ключицу. Тело обмякло и застыло в позе эмбриона.

Он выдернул саблю и почти сразу почувствовал, как что-то рвёт рукав — пуля, выпущенная с нескольких шагов, прошла по касательной, оставив жгучую борозду на коже. Где-то впереди раздался голос, перекрывающий хаос — резкий, властный— это был голос капитана Хокка.

“Морской призрак” окончательно прижался к борту брига. Пираты, пользуясь преимуществом манёвренности и неожиданности, уже захватывали корму. Торговцы отступали к мачтам, к рубке, к последнему клочку палубы. Кровь текла по доскам, смешиваясь с водой, образуя скользкую, липкую кашу. Если кто-то в пылу сражения поскользнувшись, падал — на него тут же обрушивался удар. Это не было красивым поединком из легенд. Это была бойня—грязная, короткая, звериная.

Олег перешагнул через тело, почувствовал, как сапог скользит по чему-то мягкому. Он не смотрел вниз, в его голове звучала только одна мысль: “Я жив. У меня снова есть шанс жить дальше”.

И когда очередной торговец с искажённым лицом бросился на него, Олег встретил его не со страхом — а холодной решимостью человека, который теперь знает себе цену и больше не собирается становиться ничьим товаром. Палуба дрожала под ногами, будто сам корабль корчился в муках. Рукопашная развернулась у грот-мачты, у трапа к квартердеку, возле разбитого фальшборта, где абордажные крюки ещё скрежетали о доски. Испанцы не были трусами. Они дрались с той яростью, какая рождается у людей, защищающих не только груз, но и честь флага. Купцы, матросы, даже юнги — многие выхватив шпаги, короткие тесаки, морские пики отбивались от наседающих пиратов. Несколько солдат охраны, судя по синим камзолам и строевой выправке, держали строй у кормы, стреляя из кремневых мушкетов почти в упор, а затем переходя на штыковые атаки.

Один из них — высокий андалузец с чёрной бородой — вёл бой с двумя пиратами сразу. Его шпага работала чисто, по-учебному: выпад — укол — отход. Он держал дистанцию, не давая сблизиться. Лезвие мелькало, как серебряная молния. Один из пиратов схватился за горло — тонкая красная струйка вырвалась меж пальцев. Второй попытался нанести удар сверху, но испанец ушёл в сторону, провернул кисть — и острие вошло под рёбра противника. Его всё же задавили — третий, обойдя сбоку, всадил тонкий стилет в поясницу и добавил перерезав горло. В другом конце палубы трое торговцев окружили старого пирата с седыми космами. Тот держал в одной руке абордажную саблю, в другой — короткий пистоль. Он выстрелил, но рука дёрнулась и пуля лишь обожгла лицо одному. Отбросив разряженное оружие, он пошёл вперёд, рубя широко, по-мясницки, не заботясь о защите. Ему распороли бок, но он будто не заметил — только оскалился, захрипел и продолжал сражаться пока его не пронзили сразу два клинка.

Олег видел всё это фрагментами — как через рваную ткань дыма. Он избегал чистых поединков. Не потому что боялся — просто понимал: в честной дуэли со шпагой против опытных в фехтование испанцев ему не совладать.Поэтому он делал всё иначе. Когда один из пиратов оказался прижат к фок-мачте, защищаясь от яростного натиска двух матросов, Олег возник сбоку, будто из дыма. Он не кричал, не предупреждал. Его сабля вошла первому под лопатку — короткий, точный укол. Второму он рассёк бедро и, пока тот оседал, добил резким движением снизу вверх, разрубив тому позвоночник.

Он не задерживался. Снова растворяяст в хаосе. Его заметили.

— Это Оле! — крикнул кто-то из пиратов.

Удивляться и радоваться было некогда. Сам факт, что он бился против испанцев, говорил больше любых слов. Его кровь смешивалась с их кровью на этих досках.

Капитан Хокк тоже увидел его — на миг их взгляды встретились сквозь дым. В глазах капитана мелькнула искра: удивление… и тут же сменившие его удовлетворение. Как будто нечто давно задуманное наконец стало на своё место. Но битва затягивалась. Многие пираты лежали мёртвыми — с раздробленными грудными клетками после картечи, с оторванными руками, с пустыми взглядами. При первом сближении бриг дал страшный залп в упор. Десятки тел рухнули ещё до того, как абордажные крюки впились в борт. Это замедлило захват. Испанцев всё ещё было больше. Они отступали медленно, прикрывая друг друга. Несколько раз пираты пытались прорваться к корме — и откатывались назад, оставляя раненых.

Но у корсаров было другое преимущество.

Они были закалены в боях. Для них подобная схватка — обычное ремесло. Они умели драться с пробитым плечом, с рассечённым лбом, с пулей в бедре. Бешеное упрямство, отчаянная храбрость, животное нежелание умирать — всё это медленно перемалывало строй торговцев.

Испанцы дрогнули.

Сначала — один шаг назад. Потом — два. Потом — беспорядочное отступление к корме, к последнему клочку палубы.

Когда их осталось не больше десятка — израненных, обессиленных — они опустили оружие, встали на колени и подняли руки вверх.

— ¡Misericordia! (Пощады!)— кричали они. — Piedad!( Благочестие!)

Не все сдались. Капитан торговца — Эстебан де Альварадо — бился до конца.

Он стоял уже на одном колене, вторая нога была повреждена, кровь пропитала его камзол. Левая рука висела плетью — перебита. Но правая всё ещё держала шпагу. Он наносил уколы, яростные, точные. Его лицо было искажено болью и яростью.