торговый бриг и он шёл прямо на него.

Они его увидели, по тому, как изменился курс. У Олега слёзы выступили на глазах.

Не от радости, а скорее от облегчения,

от того, что смерть, уже стоявшая рядом, вдруг сделала шаг назад. И вместе с этим пришло другое понимание: тяжёлое и неотвратимое, он всё ещё здесь, он никуда не вернулся и на дворе XVII век.

Море не отпустило его, оно лишь передало его дальше.

Глава 16. Цена спасения

Когда его подняли на борт, первое, что почувствовал Олег, — это запах.

Не запах моря — к нему он уже привык, — а иной, чужой запах: смесь дёгтя, мокрой древесины, старой парусины, человеческого пота и чего-то ещё резкого, почти сладковатого — запаха, который бывает там, где долго живут мужчины, не имеющие возможности нормально помыться и сменить одежду.

Из лодки его вытащили без лишних церемоний, как вытаскивают сеть с рыбой из моря. Ноги его не держали, они подогнулись, как только коснулись палубы будто забыли своё предназначение, и он повис на руках какие его держали, чувствуя, как мир вокруг качается, слишком яркий, слишком реальный после той полужизни, в которой он существовал последние дни. Доски под ногами были горячими от солнца, от них шёл лёгкий запах смолы— “так наверное пахнет жизнь”.— Он и сам не понял почему именно это сравнение пришло ему в голову. Палуба на какой он находился была широкой, бухты канатов точно свернувшиеся спящие змеи лежали вдоль борта, чуть дальше, на низких деревянных лафетах, дремали меднобокие пушки. Металл нагрелся так, что от него шло видимое марево, а чёрные дула, направленные в безбрежную синь, напоминали зловещие глаза, не мигая следящие за горизонтом. Рядом с фок-мачтой, на низких дубовых лафетах, стояли медные кулеврины(пушки с длинным стволом, сделанные из бронзы для дальнобойной прицельной стрельбы ядрами) отбрасывая длинные тени на палубу. Чуть дальше, у бортовых поручней, на вертлюгах покачивались лёгкие берсо( малокалиберные железные пушки), готовые в любой момент встретить абордажную крюк-кошку картечным залпом. В тени юта, под брезентовыми чехлами, виднелись штабеля ядер: чёрные, гладкие, тяжёлые — каждый размером с человеческую голову.

Выше, над головой, в сложном беспорядке переплетался такелаж — тысячи верёвок образовывали ажурную паутину, уходящую к вершинам мачт, которые пронзали ослепительное небо. Паруса были убраны и туго свернуты в чехлы, похожие на гигантские свитки пергамента. Корма возвышалась подобно отдельной крепости, украшенная позолоченной резьбой: ангелы и морские химеры взирали оттуда на палубу с высоты юта, безмолвные свидетели всех тайн корабля. В тени грот-мачты виднелись штабеля грузов: бочки с пресной водой и вином, ящики с провизией и мешки с балластом. От них тянуло сыростью, дубом и пряностями, этот запах смешивался с ароматом смолы и солёного ветра. Где-то вдалеке жалобно скрипнул блок, и этот звук показался оглушительным в этой звонкой тишине, нарушаемой лишь мерным плеском волн о борт. Олег услышал голоса на чужом, незнакомом ему языке. Он показался ему грубым, быстрым, чужим.

— ¡Está vivo!

— Por Dios… míralo…

— ¿Pirata?

— ¿Náufrago?

Слова сливались в поток звуков, резкий и колючий, как песок на ветру. Похож на испанский. Кто-то резко схватил его за подбородок и поднял голову. Олег увидел лицо—это был мужчина лет пятидесяти — сухой, как высушенная солнцем древесина, кожа его была тёмной, обветренной, пересечённой глубокими морщинами, каждая из которых словно хранила годы, проведённые под этим небом. Его глаза были чёрными, внимательными и холодными — глазами человека, привыкшего оценивать всё вокруг не с любопытством, а с выгодой.

У него была короткая, аккуратно подстриженная седая клинообразная бородка, длинные волосы, собранные сзади кожаным шнурком в тугой хвостик. На нём был одет тёмный камзол, слегка выцветший, но всё ещё дорогой по своему покрою, широкополая шляпа, отбрасывающая тень на лицо, за поясом длинная шпага и кремниевый пистолет. Это был капитан этого судна. Он что-то сказал резко и коротко одному из матросов. Один из них тут же исчез и вернулся с бутылкой. Олегу грубо разжали челюсть, горлышко бутылки уперлось в губы.

— Bebé.

Жидкость хлынула в рот.— Это был ром, какой обжёг ему горло, как огонь. Он закашлялся, задыхаясь, но его заставили проглотить. Мир на мгновение стал чётче,

тепло растеклось по груди, болезненное, но живое, потом ему дали воду. Она была тёплой и слегка затхлой, но самое главное пресной. Он пил жадно, вода стекала по подбородку, по шее, впитывалась в рубаху.

— Despacio, — сказал капитан.

Но Олег не понимал, он продолжал пить, пока бутылку не отняли. Потом ему сунули в руки кусок хлеба. Это был не сухарь, а настоящий хлеб — грубый, плотный, слегка кислый, ещё — кусок солёного мяса и ломтик твёрдого сыра, покрытого коркой.

Его руки дрожали, он ел не чувствуя вкуса,

просто потому, что тело требовало. На него матросы смотрели некоторые с насмешкой, некоторые с подозрением, а

некоторые — как смотрят на животное, найденное в лесу. Капитан что-то спросил у него. Олег смотрел не понимая. Голова гудела, язык был тяжёлым. Он сделал усилие над собой:

— English… — прохрипел он. — I speak English… Матросы переглянулись, а

капитан прищурился.

— Inglés… — тихо повторил он.

Это слово прозвучало, как ругательство в его устах. Олег подумал и добавил:

— Русский я… Russian…

Но это слово ничего не значило для них.

Капитан смотрел на него долго и оценивающе, так торговец смотрит на товар, в его глазах уже не было сомнений, только решение. Он сказал что-то матросам. Те подхватили его под руки и спустили спустили вниз в трюм. Воздух здесь был тяжёлым и спёртым. Пахло плесенью, потом, мочой и старым деревом. Его подвели к клетке,

она была сделана из толстых деревянных брусьев, скреплённых железными полосами. Внутри почти не было места,

Только чтобы сидеть или лежать согнувшись. Его втолкнули внутрь, дверь за ним захлопнулась, щёлкнул замок.

Матрос, запирающий его, усмехнулся.

— Pirata inglés…И плюнул на пол.

Олег опустился на доски, понять что он сказал можно было и без перевода, его посчитали английским пиратом.

Он остался один практически в полной темноте, слушая только писк крыс и как волны разбиваются о корпус судна.

Первые дни в клетке были туманом,

ему приносили еду два раза в день: грубую похлёбку из фасоли и кусок хлеба. Иногда — немного воды, иногда — ничего, если матрос, отвечавший за него, был не в настроении. Этого матроса звали Диего. Молодой мужчина чуть старше Олега

с постоянно насмешливой ухмылкой на лице. Он любил стоять перед клеткой и говорить, какие-то насмешки или гадости, медленно, выговаривая каждое слово, хотя Олег всё равно мало, что понимал, но это было хоть какое-то общение пусть и не самое приятное.

— Inglés…

Он показывал смеясь зубы.

— Pirata…

Иногда изображал повешение — рукой тянул вверх себя за воображаемую верёвку на шее и высовывал язык.—Другие матросы тоже смеялись над ним, говоря что-то ему, но ему было всё равно, потому что не понимал языка, поэтому просто угрюмо молчал. Испанцы ненавидели англичан, для них они все были пиратами, ворами, еретиками. Олега не били, капитан запретил это делать. Он не сразу понял почему несмотря на неприятие, его не выбросили за борт и продолжают кормить вполне сносной едой.

Капитан хотел сохранить его целым, без увечий и следов истощения, потому что надеялся продать его на невольничьем рынке в Картахене, куда они плыли. Такие молодые экземпляры, с развитой грудной клеткой, крепкими руками и главное изумительно белыми и ровными зубами очень ценились и за него можно было выручить неплохие деньги.

Дни плавания текли для Олега медленно.

Он сидел,спал, ел. Чтобы мышцы у него не атрофировались, его выводили на палубу и заставляли вместе с другими матросами выполнять какие-то работы.