Вокруг него расстилался безбрежный горизонт. Небо медленно светлело. Рассвет только начинал брезжить на горизонте, окрашивая нижнюю кромку туч в грязно-серый цвет. Море вокруг могло быть как 17 века, так и 21. Здесь не было никаких ориентиров. Ни самолётов в небе, ни контейнеровозов на горизонте, ни парусников с прямыми парусами. Только вода и небо. Он не понимал, как понять: сумел он вырваться из прошлого и вернуться или всё ещё там? А может, его занесло в другое уже время? Видение города могло быть галлюцинацией, а могло — проблеском той реальности, куда он попал. Но сейчас его окружала только физическая, жестокая реальность шторма.

Олег посмотрел на парус. Ткань хлопала на ветру, рвалась из рук. Он понятия не имел, как управлять лодкой в такую погоду. У него не было практически никакого опыта. Все его знания были очень ограниченными из того что он успел узнать плавая с пиратами. Он инстинктивно тянул румпель на себя, когда нужно было, возможно, отпускать, и лодка отвечала глухим стоном, врезаясь носом в воду.

Её бросало из стороны в сторону и он чувствовал себя ребёнком, посадившим игрушечный кораблик в настоящую океанскую бурю. Каждый манёвр давался с трудом, каждый поворот грозил опрокидыванием. Но он держался, как мог.

Ветер вскоре немного стих, когда солнце наконец показалось из-за горизонта. Оно было бледным, безжизненным диском, не дающим тепла, но дающим свет. В этом сером свете океан выглядел бесконечным и равнодушным. Олег сидел на дне лодки, прижавшись спиной к мачте. Он выжил, ночь прошла, видения больше не повторялись, вокруг него расстилалось бескрайнее море, шторм словно нехотя начал ослабевать и волны постепенно перестали биться в борт его лодки.

Он посмотрел на свои руки. Они были исцарапаны, покрыты солёной коркой. Сколько он плавает? Сутки? Двое? А может уже прошли недели или месяцы или даже века? Кто знает?!

— Ладно, — сказал он вслух сам себе, чтобы услышать хоть какой-то человеческий звук. — Ты здесь. Ты живой.

Олег поднял взгляд на горизонт. Там, где небо сходилось с водой, ничего не было. Ни земли, ни кораблей. Ветер дул в спину, подталкивая лодку. У него не было выбора, куда плыть. Стихия сама решала его маршрут. Он поправил мокрую одежду, глубже натянул на голову брезентовый капюшон и снова взялся за румпель. Теперь, при свете дня, руки слушались чуть лучше. Он ещё не умел управлять в полной мере этой лодкой, но он учился. Каждый удар волны был уроком. Каждый порыв ветра — экзаменом. Но пока часы шли, пока лёгкие дышали, а лодка держалась на воде, у него был шанс. Шанс найти берег—любой берег, любую реальность, где он сможет снова почувствовать твёрдую землю под ногами и перестать болтаться в этой скорлупе борясь за свою жизнь. Олег вздохнул, вытер лицо солёной водой с ладони и направил лодку на восходящее солнце.

Первая ночь после шторма прошла в тревожной полудрёме. Он боялся заснуть по-настоящему, боялся, что проснётся уже под водой, с солёной темнотой в лёгких. Вспоминал слова Хокка — грубый голос, пахнущий ромом и табаком:

“Смотри на Полярную, парень. Она не врёт.” Но Полярная звезда была лишь одной точкой среди тысячи. Он смотрел на неё до боли в глазах ночью, пытаясь понять — держит ли он нужное направление, или медленно уходит в сторону. Лодка поворачивалась сама, ветер и подводные течения несли её куда им вздумается. Он пытался корректировать курс, но не знал, какой сам курс правильный. К утру он уже не был уверен, что плывёт туда, куда нужно.

А между тем солнце стало его врагом. Днём оно висело прямо над головой — белое, беспощадное, как глаз надзирателя. Оно не просто грело — оно выжигало. Кожа на лице и руках начала трескаться. Губы распухли и покрылись кровоточащими корками. Он пил пресную воду экономно…слишком экономно.

Держа бочонок между ног, как сокровище, как сердце, от которого зависела его жизнь. Иногда он просто тряс её в руках слушая, как вода тихо плещется внутри — звук, более ценный, чем звон золота.

Еда ещё оставалась. Сухари — твёрдые, как камень и солонина — солёная, разъедающая дёсна, вызывающая ещё большую жажду. Он ел медленно, превращая каждый кусок в ритуал.

Но голод всё равно оставался — тупой, ноющий, как старая рана . А ночью приходил холод, приходил внезапно, как предательство. Тело, истерзанное днём солнцем, ночью начинало дрожать. Одежда, высохшая за день, снова становилась влажной от ночного воздуха. Пальцы немели и чтобы хоть как-то согреться он то вычерпывал воду, то делал какие-то движения, но это мало помогало.

Иногда приходил шторм — не такой, как тот первый, но достаточный, чтобы напомнить ему, насколько он ничтожен. Лодка скрипела, мачта стонала, море дышало вокруг него, тяжело и равнодушно.

И каждый раз, когда волна поднимала его вверх, он видел только одно —пустоту.

Ни огней, ни кораблей, ни земли. Ничего.

К исходу третьих суток закончилась вода.

Это произошло тихо, без драматизма.

Он просто открыл бочонок, наклонил его — и услышал сухой звук. Он потряс его, потом перевернул…Последняя капля скользнула по стенке и исчезла.

Он долго смотрел внутрь, будто мог заставить воду появиться снова. Отбросил его в сторону, тот ударился о борт и остался лежать, как нечто чужеродное.

Еда закончилась чуть позже, последний сухарь он держал в руке почти час, прежде чем съесть, словно хотел продлить его существование. Но в конце концов положил в рот. Сухарь рассыпался в пыль на языке превратившись в вязкую кашицу и он проглотил её.

На четвёртые сутки, мир вокруг начал расплываться. Солнце стало огромным,

небо — слишком ярким. Иногда ему казалось, что он снова видит тот город,

башни, фигуры. Но это был только воздух, дрожащий от жары. Он перестал вставать.

Лежал на дне лодки, чувствуя, как его тело становится тяжёлым, чужим. Каждое движение требовало усилия, даже чтобы просто перевернуться. Чтобы справить большую нужду на лодке было специальное деревянное ведро с крышкой, для малой достаточно было привалиться к краю лодки одной рукой держась за борт, чтобы не свалиться в воду. Когда жажда стала невыносимой, он сделал то, что наверное никогда бы не сделал раньше— начал пить собственную мочу. Она была тёплой и солоноватой на вкус. Его выворачивало поначалу от омерзения, но он заставлял себя продолжать пить, иначе его организм очень быстро бы окончательно ослаб от обезвоживания. От голода начал пытаться жевать свой кожаный пояс, делал это пока челюсти не начинали болеть, это не не давало сытости, но давало ощущение действия и хоть чуть-чуть притупляло чувство голода. В прозрачной глубине моря он видел мелькающие стайки рыб, но поймать их руками не было возможности. На исходе четвёртых суток, лёжа на дне лодки и глядя в небо, думал о странной иронии — он пересёк века, плавал с пиратами, пережил шторм, пережил невозможное и всё это ради того, чтобы умереть сейчас здесь, в безымянной точке океана,

где никто никогда не узнает, что он существовал. Его тело высушит солнце и он станет похож на мумию, ещё через время, если никто не найдёт его, шторм потопит лодку, его бренное тело погрузится на дно, он станет пищей для морской живности и море забудет его.

На рассвете пятого дня он с трудом поднялся, чтобы помочиться в деревянную чашку. Море было спокойным и практически ласковым, ветер трепал его парус, но не зло, а словно играя с ним. Он встал на колени и начал сцеживать мочу, какой становилось всё меньше, после поднял взгляд к горизонту и заметил на нём словно тёмную царапину. Смотрел на неё долго и без интереса. Мираж. Очередная игра умирающего мозга. Но линия не исчезала, она становилась толще, темнее…Она росла практически на глазах. Он медленно сел, его голова закружилась, мир качнулся. Линия всё ещё была там, теперь она обрела форму, мачты, паруса… Он не мог в это поверить.

Сердце его начало биться быстрее — впервые за эти дни. Олег попытался встать, но ноги не слушались. Корабль приближался, теперь он даже видел детали на нём. Чёрный, потемневший от времени высокий, деревянный борт, высокие мачты, раздутые ветром паруса, надпись на боку гласила: “Santa Magdalena”, на флагштоке трепетал флаг—белое полотнище на каком было изображение красного, косого с зазубринами креста. Это был испанский.