— К чёрту! — кто-то выругался. — Ещё один! Дым висел плотной стеной. Видимость — несколько шагов. Люди ориентировались по голосам, по памяти палубы, по ощущениям ног. Олег споткнулся о тело, поскользнулся, едва не упал — его схватили за воротник и рывком поставили обратно.
— Живой — шевелись! Мёртвый — не мешай!— Прокричал кто-то ему в ухо.
Капитан орал сквозь грохот:
— По рулю! Лишить его управления!
Ядро ударило в кормовую надстройку торговца. Разнесло штурвал. Один из рулевых исчез — не упал, не отлетел, а именно исчез, будто его вырезали из мира. На его месте осталось облако красной взвеси и клочья одежды.
После этого торговец начал заваливаться. Его ход упал, паруса висли, снасти путались. Он больше не убегал — он плыл, тяжело, беспомощно.
— Крюки готовь!
— Ближе! Ещё ближе!
Сближение было страшнее стрельбы.
Два корпуса сошлись не сразу — сначала коснулись, отскочили, потом ударились снова. Раздался треск, такой, будто ломали огромный шкаф. Канаты натянулись, завыли. Абордажные крюки со свистом перелетели вонзаясь в борт торговца, рвали дерево, цеплялись за поручни.
— На абордаж!
Пираты ринулись первыми. С дикими криками и звериным рычанием. Началась битва не на жизнь, а на смерть. Кто-то стрелял из пистолей почти в упор — пламя било в лица, пули рвали плоть, оставляя чёрные входные отверстия и рваные выходные. Олег в суматохе оказался возле фальшборта, когда их снова тряхнуло. Его швырнуло к леерам, над головой пролетела пуля — он услышал её, как услышал бы шмеля у уха. Кусок щепы вырванной из мачты ударил его в плечо— боль была тупой, но горячей.
На палубе торговца кипел настоящий ад.
Купцы защищались всем, чем могли. Алебарды. Тесаки. Крюки. Один мужчина — в дорогом, уже разорванном камзоле — бился коротким мечом, умело, яростно, сразу против двоих, пока третий пират не изловчившись ударил его пикой в живот. Остриё вошло медленно, с сопротивлением, мужчина закричал — протяжно, не по-человечески. Когда пику вытащили, из раны вывалились кишки и хлынула горячая кровь. Он упал, всё ещё пытаясь драться, одной рукой придерживая вываливающиеся наружу внутренности, а другой сражаться, но силы быстро покидали его, да и пираты добили его с двух сторон без лишних церемоний. Палуба стала скользкой от крови. Люди падали, поднимались, падали снова. Сражались ногами, локтями, зубами. Кого-то сбрасывали за борт — и море тут же закрывалось над ними, не задавая вопросов. Олег носился между орудиями, раненых оттаскивал в сторону, подавал оружие, порох, воду — и всё время чувствовал: ещё шаг влево, ещё секунда — и его просто не станет. Бой шёл на обоих судах одновременно между разрозненными кучками людей.
Один торговец с рубленной раной на голове, с вывалившимся из глазницы глазом схватил его за рукав. Уцелевший глаз смотрел безумием и болью.
— Помоги… — Прохрипел он.
Олег в ужасе отшатнулся от него не зная, что делать, но позади уже нарисовался пират с банданой цвета засохшей крови, ударил того топором в затылок. Череп раскрылся, как плохо сколоченный ящик.
— Не залипай, юнга! — рявкнул он Олегу. Живи!
Постепенно сопротивление ослабло. Торговцев становилось меньше. Те, кто ещё держался, сбились у мачты. Оружие опускалось. Руки поднимались.
— Сдаёмся! — закричал кто-то на ломаном английском. — Пощадите!
Их связали. Быстро, грубо. Кого-то добили прямо на месте — за попытку вырваться. Остальных согнали в кучу. Потом был осмотр добычи. Серебряные слитки, тюки с тканями, бочки с вином, немного золота. Не сказка, — но достаточно, чтобы считать день удачным. Пленных распределяли без эмоций. Кого — в порт продать, кого — оставить, если нужен плотник или штурман, а кого и за борт, если был ранен и не мог передвигаться.
Пиратская шхуна получила сравнительно небольшой урон: пробитый борт, порванные снасти, убитые и раненые в небольшом количестве.
Когда всё кончилось, Олег стоял на палубе и смотрел на всё это. Его трясло. Не от страха — от понимания, что то что он сейчас видел не было киношной постановкой или игрой актёров. Всё было максимально реалистично: палуба залитая кровью вперемешку с человеческими мозгами и внутренностями, кое-где валялись оторванные конечности и части разорванных ядрами тел. Море вокруг окрасилось в бурый цвет, стаи голодных акул начали кишеть вокруг разрывая плавающие трупы людей
Его стошнило от всего этого несколько раз, желудок вывернулся наизнанку, а мозг отказывался принимать увиденное за правду. Он забился в угол между палубными надстройками, и прижав к себе сбитые в кровь ноги тихо завыл, как раненый зверь. Дрожь в теле не утихала и каждый вдох давался с мучительным хрипом, будто горло сжимало железное кольцо. В ушах стоял звон — остаточное эхо взрывов, криков и предсмертных хрипов, слившееся в один непрерывный гул безумия. Он пытался закрыть глаза, но за веками всё равно вспыхивали картины недавнего боя. Ветер доносил запах пороха, крови — смрад, от которого першило в носу и слезились глаза. Где-то рядом скрипела на волнах разбитая шлюпка с захваченного корабля сиротливо дрейфующая теперь тихо в открытое море
Глава 10. Кровь, ром и слёзы
Олег наблюдал, как разграбленное судно медленно удалялось. Израненное ядрами и обезглавленное разрушенной мачтой, оно качался на волнах, как гигантская дохлая рыба. Пираты вынесли с него всё, что могло быть продано, или использовано: серебро, шёлк, вино, даже кованые замки с дверей кают. То, что не имело цены — выбросили за борт вместе с телами мёртвых торговцев. Корабль-призрак остался один, покачиваясь под тяжёлым небом, пока волны не начали лизать его палубу, как голодные языки чудовища.
На пиратской шхуне царила странная смесь усталости и возбуждения. Радость от добычи быстро угасала перед лицом потерь. Пятеро матросов были убиты. Ещё двенадцать человек получили различные ранения — от глубоких порезов, переломов, ожогов от раскалённых ядер и рублено-колотые раны. С ранеными пираты обращались по-разному. Тех, кто мог ходить и говорить — отнесли в трюм, где старый корабельный лекарь, бывший цирюльник из Плимута, уже ждал с иглой, нитками и бутылкой рома. Он не спрашивал имён — только смотрел в глаза и решал: “жить” или “умереть”. Один матрос с пробитым животом стонал час, прежде чем его тихо прикончили ударом ножа в сердце — чтобы не мучился и не тянул остальных вниз своей болью.
Тех, кто не мог двигаться и был безнадёжен, просто сбросили за борт. Без церемоний. Без слов. Море приняло их так же бесстрастно, как и всех остальных.
Пленных тоже разделили на категории. Двух купцов, которые умели читать карты и знали торговые маршруты, оставили в живых — их ждала продажа в Нассау. Остальных — тех, кто сопротивлялся особенно яростно или был слишком молод и бесполезен — заставили играть в “птичку”. Это было жестокое развлечение: пленного привязывали к канату, поднимали над водой и раскачивали, пока он не начинал кричать. Иногда его опускали в воду — и если акулы не успевали — поднимали снова. Иногда — нет. Смех пиратов звучал громче волн.
— Юнга! — рявкнул боцман, тыча пальцем в окровавленную палубу. Хватай щётку и живо начинай драить её, чтобы всё блестело, а иначе получишь плетей.
Ему дали деревянный скребок, ведро с морской водой и тряпку, пропахшую солью и гнилью. Он опустился на колени и начал соскребать кровь с досок. Она уходила неохотно, забиваясь в щели между досками. Приходилось соскребать, выковыривать, снова лить воду. Олег работал молча, с пустой головой. Думать не хотелось. Если думать — можно было сойти с ума. Каждый взмах скребка будто выцарапывал кусок его души. Под ногтями застревала чужая плоть какую щедро разбросало, когда ядра попадали в людей. Где-то рядом валялась отрубленная кисть на безымянном пальце сверкало золотое кольцо с камнем. Один из матросов без всяких церемоний сорвал его и нацепил себе на средний палец, а руку выкинул за борт. Олег с трудом сдержал тошноту. Корабль тем временем чинили. Стучали молотки. Скрипели блоки. Меняли снасти. Шхуна оживала, как раненый зверь, которому вправляют кости. Плотники уже работали у борта — заделывали пробоину, выбитую ядром. Их молотки стучали ритмично, почти как сердце корабля, пытающегося вернуться к жизни. Высоко над палубой матросы заменяли порванные снасти и блоки, ругаясь и швыряя обрывки канатов вниз. Капитан, стоя у кормы, наблюдал за всем этим с холодным спокойствием. Его тёмно-сиреневый камзол был безупречен: на нём не было ни капли крови, ни пятен пороха, широкая красная перевязь поперёк с абордажной саблей, на голове напудренный парик под широкой треуголкой. Только глаза выдавали усталость: глубокую, тёмную, как омут, в котором тонули все иллюзии.
