Капитан почти не покидал мостик. Стоял там часами, вросший в палубу, с подзорной трубой у глаз. Иногда он резко опускал её, щурился, словно сомневался в увиденном, и снова всматривался в горизонт. Его движения стали экономными, хищными — ни одного лишнего жеста. Он редко говорил, но если говорил — команда выполнялась мгновенно, без вопросов.
— Два румба вправо.
— Нет… ещё на полрумба.
— Держать курс.
— Нет, менять. Немедленно.
Штурман ворчал сквозь зубы, но подчинялся. Капитан доставал из ящика свои навигационные штуковины — латунные, потёртые, с царапинами, как боевые шрамы. Олег видел, как он чертит что-то мелом на доске, сверяется с солнцем, с круглыми часами на золотой цепочке какие носил у себя на камзоле.
Капитан был похож на зверя, который уже учуял кровь. Не видит добычу, но знает — она где-то рядом. И от этого знания у него начинает сладко сосать под ложечкой.
Матросы тоже чувствовали это кожей. Разговоров стало меньше. Шутки сошли на нет. Даже игра в кости прекратилась сама собой — без приказов. Люди точили ножи, абордажные сабли, пики, крюки, алебарды, мушкеты; проверяли фитили, перебирали снасти, и всё это делалось молча, с какой-то внутренней сосредоточенностью.
Олегу казалось, что сам воздух стал гуще. Даже ветер, наполняя паруса, не пел, а гудел низко и тяжело. Он всё чаще ловил себя на том, что думает не о прошлом и не о будущем — а только о следующем часе. О следующей команде. О том, куда поставить ногу, чтобы не угодить под удар или не сорваться. Его прежняя жизнь всплывала обрывками, как чужой сон: светлый экран телефона, запах кофе, беспечные разговоры ни о чём. Всё это теперь казалось неправдоподобным, почти выдуманным. Здесь же каждая минута имела вес. Каждая ошибка — цену.
Ночью он снова почти не спал. По приказу капитана ему выделили матросский гамак, теперь они раскачивался вместе с кораблём, и слушал, как тот дышит. Скрип, плеск, тяжёлый удар волны о борт — всё сливалось в одно. И в этом шуме ему мерещилось ожидание. Не страх — нет. Что-то иное. Будто сам корабль знал: скоро будет бой. Под утро его разбудили не пинком, а тревогой.
— На горизонте! — донеслось сверху.
Олег выскочил наверх вместе со всеми. Солнце только поднималось, окрашивая море в грязно-золотой цвет. Капитан уже стоял у лееров, подзорная труба была прижата к глазу, и он улыбался — впервые за всё время.
Улыбка была плохой.
— Вот и ты, — тихо сказал он, будто не кораблю, а живому существу. — Давно тебя жду.
Глава 9. Под чёрным флагом
Торговца заметили не сразу.
Сначала — как едва различимую тень на линии воды, там, где горизонт обычно лжёт глазу. Пятно было слишком ровным, слишком правильным, чтобы быть игрой света. Капитан первым поднял подзорную трубу, долго молчал, не меняя позы, словно боялся спугнуть увиденное.
— Есть, — наконец воскликнул он указав концом трубы в сторону горизонта.
Слово прошло по палубе, как ток.
Люди не зашумели — наоборот, стало тише. Даже море, казалось, приглушило дыхание. Сразу посыпались команды:
— Фок — выбрать.
— Грот оставить, пузо не давать.
— Брамсели — по ветру, аккуратно.
Матросы рванулись к снастям, Олег стоя у лееров, следил, как корабль оживает. Фок — передний парус — вытягивал нос шхуны вперёд, заставляя её быстрее отзываться на руль. Грот — главный, тяжёлый, — держал ход, давал силу, не позволяя судну терять устойчивость на волне. А брамсели, верхние, капризные и опасные, ловили чистый ветер выше всего остального такелажа — именно они делали разницу между “идём” и “догоняем”.
— Не спеши так круто поворачивать! — рявкнул боцман рулевому. — Это тебе не шлюпка! Нам нужно ловить попутный ветер, чтобы добраться до них быстрее, чем они успеют изменить курс.
Торговец на горизонте словно понял, что за ним следят. Его паруса дрогнули, потом начали перестраиваться. Он отвернул, пытаясь лечь круче к ветру, выжать из своего корпуса всё, что можно.
— Побежал…— хмыкнул кто-то.
— Значит, груз есть, — отозвался другой. — Пустые так не бегают.
Погоня началась. Не резкая, не киношная — а вязкая, долгая, изматывающая. Корабли шли почти параллельно, то сближаясь, то снова расходясь. Иногда казалось, что торговец уходит, и тогда на шхуне начинали подтягивать брамсели ещё на ладонь, ещё на две, рискуя порвать полотно. Иногда, наоборот, расстояние сокращалось так, что уже можно было различить людей на чужой палубе. Олег заметил, что практически у всех пиратов на головах появились куски ткани: красные, синие, полосатые, выцветшие до грязных оттенков— банданы. Элемент гардероба какой сумел дожить и стать вновь популярным в 21 веке в первую очередь у байкеров и всяких неформалов. Но в нынешнем виде она немного отличалась от простого подвязывания на голове. У этой банданы концы были длиннее, какие скручивались в тугой жгут и завязывались на конце тугим узлом у основания шеи.
Это уже после Олег понял предназначение банданы в бою и в повседневном применение. Её одевали не для красоты, а по ряду практических причин. Она впитывала пот и тот не тёк в глаза. Волосы не цеплялись за снасти. А скрученный в жгут узел служил предохранителем, если во время схватки, кто-то попытается задушить сзади с помощью например цепи или верёвки, то не сразу сможет это сделать, толстая ткань не даст плотно обхватить шею, а это даст драгоценные секунды, чтобы избежать удушения. Кроме того она защищала сзади шею от скользящих ударов саблей, значительно смягчая силу удара, что помогало избежать тяжёлого ранения. Холодное оружие заблестело на солнце практически у всех в руках. Короткие абордажные сабли — тяжёлые, с широкой гардой. Пистоли с кремневым замком — на один выстрел, но в ближнем бою такое оружие было очень эффективно, к тому же тяжёлая, латунная рукоятка могла послужить дубинкой и запросто пробить череп. Ножи — разные: от аккуратных до грубых, кованых, больше похожих на мясницкие. У некоторых — пики и абордажные крюки, чтобы тянуть, сбивать, рвать. Капитан снова поднял трубу.
— Он лёг неправильно, — сказал он спокойно. — Держит ветер плохо. Через час будет наш.
И этот час тянулся, как натянутый канат.
Корабль шёл, поскрипывая корпусом, словно ему самому не терпелось сомкнуть зубы на том за кем он гнался. Ветер гудел в снастях низко, утробно. Олег поймал себя на том, что сжимает кулаки, даже не понимая зачем. Внутри было странное чувство — не радость и не страх, а тяжёлое ожидание, как перед ударом, который уже нельзя отменить. Когда расстояние сократилось до пушечного выстрела, капитан опустил трубу, прозвучала зычная команда:
— Правый борт, к орудиям. Цель — снасти, мачты, руль. — Корпус не трогать. Нам нужен трофей, а не могила.
В трюме уже ждали пушкари с тлеющими фитилями в ожидании команды.
— Огонь!
Первый выстрел ударил не столько по слуху —сколько по телу. Корабль дёрнулся, словно его пнули в грудь. Из жерл пушек вырвалось пламя, густой бело-жёлтый дым хлынул по палубе, мгновенно забив воздух. Порох вонял резко, едко, он царапал горло, резал глаза, заставляя кашлять и слепнуть.
Ядра ушли с воем — не свистом, а каким-то плотным, тяжёлым звуком, будто сама пустота разрывалась впереди них. Несколько штук шлёпнулись в воду, но остальные попали куда надо.
У торговца фок-мачта дёрнулась, треснула — не сразу, а с паузой, словно дерево сначала подумало, а потом решило умереть. Обломки полетели вниз, рвали снасти, били людей. Кого-то прижало к палубе куском реи, хруст костей и дерева был отчётливый — как если бы ломали сухую ветку.
— Заряди! Быстро!— Звучали команды.
Олег подавал порох в специальных кожаных картузах. Руки дрожали. Он почти ничего не слышал, от выстрелов у него заложило уши, поэтому действовал скорее интуитивно подтаскивая то порох, то тяжёлые ядра. Второй выстрел. Третий.
Торговец ответил. Их ядро вошло в борт пиратской шхуны чуть выше ватерлинии. Доски разлетелись щепой. Одна длинная, острая, как нож, ударила матроса в шею сбоку. Он даже не закричал — просто сел, выпучив глаза, схватился за горло, между пальцев мгновенно хлынула тёмная кровь. Он повалился на бок, дёрнулся пару раз — и всё.
