Забава нашла его на дальнем склоне, среди ульев. Юноша сидел в траве, обхватив колени, совсем по-мальчишески, насупившись, и смотрел, как солнце садится за липы.

Закат на пасеке был отдельным явлением природы. Свет шёл низкий, густой, и в нём всё становилось медовым. И трава, и белёные бока ульев, и лицо Кодекса, и даже воздух, в котором плыли по домам последние рабочие пчёлы, тяжёлые, с грузом. Пахло воском, чабрецом и нагретым за день деревом. Тишина стояла громкая пасечная из гуда, шелеста и покоя.

Забава села рядом с вороном, не спрашивая разрешения, потому что за последний год выяснила, что разрешения он не даст никогда, а рядом ему всегда нужно.

Пчела в этот раз села Забаве на рукав, посидела, сочла её цветком недостаточной ценности и снялась, перелетев на Кодекса, тот отмахнулся, и пчела, гневно загудев, явно ругаясь в самых смелых выражениях, полетела в сторону ульев.

– Я ведь вырос здесь, – сказал Кодекс, не поворачивая к ней головы. – Ты не знала, я не рассказывал. До города, до знакомства с Горынским я жил здесь. Савелий Карлович меня не «обучал», Забава. Он меня подобрал слётком с перебитым крылом и вырастил. Первые буквы я разбирал вот тут, на этой самой траве, по его пасечной книге. Я думал, что хозяин пасеки – это он. А он объяснил, что хозяин в борти. Мне было… не знаю, сколько мне было. Птенцы не считают.

– А потом?

– Я вырос и улетел из гнезда. В архив, в столицу, в важность. – Кодекс усмехнулся без всякого веселья в голосе. – Знаешь, почему я восемь лет не приезжал? Я пока шёл сюда, это понял. Не потому, что дела, а потому что здесь я птенец с перебитым крылом. А в городе я секретарь агентства «Последний шанс», посол по особо важным поручениям Горана Горынского. Я Кодекс, меня Макошь по имени там знает. А тут я вхожу в калитку, и мне снова пять лет, и крыло ноет, и я всем должен. Я боялся не пасеки, Забава. Ты представь, какого размера у меня долг перед всем этим. Смотреть на него страшно.

Забава слушала и не перебивала. Редчайший случай, о котором стоило бы сделать запись в тетради по этому делу, но тетрадь осталась в горнице, и слава богам, что осталась.

– А сегодня, когда мы увидели Бортея Мёдовича, – продолжал Кодекс, и голос у него сел. – И я увидел, что пока я боялся смотреть на долг. Этот долг… расплывался по краям. Все, кто меня вырастил. Карро и пасека. Всё это тихо кончается, потому что наследник пишет письма со словом «вскоре». И теперь от меня требуется всего одно слово, а я сижу в траве и высчитываю, имею ли я право его дать. Взвешиваю, как гирьки на весах. Город, почётная служба… – Кодекс глянул на ведьмочку быстро, искоса. – Ты. Я не знаю, как обещать «всегда» месту, если моё «всегда»… если оно уже занято, Забава. Тобой. Всё, теперь я это сказал. Прошу занести в протокол, потому что второй раз у меня духу не хватит это повторить.

Солнце уже совсем закатилось за горизонт, и свет окрасился закатом, красным с золотом. Забава повернулась к ворону с сияющими глазами и с самым серьёзным лицом за всю историю их знакомства.

– Заношу в протокол, – сказала она тихо. – А теперь слушай встречное заявление, дорогой мой Кодекс. Ты дурак.

– Забава…

– Ты умнейший кар-тастрофический дурак, и я заявляю это официально. – Она взяла его руку. – Ты взвешиваешь «пасеку» и «меня», как будто это на разных чашах. А ты меня то спросил, где я хочу быть? Вот тут закат красное с золотом! Ты видел вообще такой закат где-нибудь ещё? А пчёлы? Ты слышал, как они жужжат? Это же песня! Тут мёд благоярный, Кодекс. И Карро читает твои письма и следит, как круглеют у тебя буквы. И даже настоящий Дух-хранитель есть, которому всего-то нужно, чтобы кто-то пообещал ему будущее. И самое главное, тут есть ты. Настоящий, с крыльями за спиной, без жилета дурацкого, застёгнутого на все пуговицы, с травинкой вот тут, погоди, сниму… – ведьмочка сняла травинку с волос юноши и не убрала руку. – Кодекс, обещание «всегда» не делит, оно же складывает. Это твои формулы, ты в них должен разбираться. Пообещай ему пасеку, и я буду в этом «всегда», а не на другой чаше. Выходные и Медовый Спас непременно тут. Старость… – и щёки Забавы стали тёплыми-тёплыми, и лишь закатный свет скрыл, как ведьмочка покраснела, но договорила, – чья-нибудь, чья-то абстрактная старость и там ещё… может быть под этими липами. Я не тороплю, я заявляю о намерениях, официально.

– С картофельной печатью, – сказал Кодекс сдавленно.

– Угу, – подтвердила Забава.

И тогда ворон наклонился к ней медленно, будто сверяясь с невидимым регламентом, и найдя в нём пункт «разрешено», коснулся её губ.

Поцелуй вышел тёплым и долгим, как сегодняшний закат, и немного сладким, потому что они пили чай с мёдом, а может, потому что мёд был здесь везде, даже в свете и в воздухе.

Когда они оторвались друг от друга, солнце уже ушло за липы, и на пасеку опустились синие сумерки. В траве застрекотал сверчок, а пчёлы стихли, разлетевшись по домам до рассвета.

– В протокол, – прошептала Забава, не открывая глаз.

– Занесено, – так же тихо ответил ей Кодекс.

А от трёхствольной липы на дальнем краю сада за двумя влюблёнными наблюдал маленький дух, сотканный из пчелиного гула и пыльцы. И если бы кто-нибудь умел читать выражения лиц столь древних существ, то заметил бы, что дух впервые за три года обрёл надежду.

В городе тем же вечером Горынские ужинали вдвоём, и в доме без привычных звонков Забавы и вечерних отчётов ворона было непривычно тихо.

– Странно без них, – признала Анастасия. – Двое суток, а я уже дважды ловила себя на заготовке аргументов для спора, который некому начать.

– А я поймал Ныча на том, что он испёк лишний противень «на всех» уже дома, – Горан кивнул на кухню, где стратегические запасы не помещались в хлебницу и успешно захватили подоконник. – Мы обросли, Настя. Семьёй, я имею в виду. Незаметно, так. Сначала ворон, потом ты вязла помощницу, затем домовой с брошюрами, теперь вон пасека какая-то на горизонте маячит с наставником…Вот кто у него там наставник? А? Я тысячу лет считал, что род – это то, что записано в родовой книге, что это в крови. А род, выходит, это те, по кому пусто, когда они на два дня уехали за нашим мёдом.

Анастасия глянула на мужа поверх чашки.

– Красиво излагаешь. К чему подводишь?

– К странице. – Горан больше не улыбался. – Я вот о чём думаю, Настя. Одиннадцать веков записей, и дыра ровно там, где ответ. Кто-то ведь не просто прочёл и скрыл. Кто-то решил, что этого не должен прочесть никто и никогда. Понимаешь разницу? Тайну хранят от чужих, а страницу рвут от своих. – муж повертел чашку. – И я пытаюсь понять, что должно быть написано о моей крови, чтобы своим этого знать было нельзя. И знаешь, что хуже всего? У меня выходит только два варианта. Либо там что-то стыдное. Либо что-то страшное. И я, хоть убей, не знаю, какой из вариантов предпочесть.

– Есть третий, – тихо сказала Анастасия. – Там может быть что-то опасное. Не стыдное и не страшное, а именно опасное. Как знание, которое, попади оно не в те руки… или не в то время…

Горан встал, обошёл стол и поцеловал жену в макушку. Этот жест, который у мужа означал высшую степень признания её правоты и который она не променяла бы ни на какие «блестяще, коллега».

– Вот поэтому в нашей семье юрист – ты, – сказал он. – Ладно. Ждём Палату, ждём матушку, ждём наших с мёдом. Пойду проверю замки.

В понедельник служебная машина агентства «Последний шанс» всё ещё стояла на пасеке.

Кодекс с утра заперся в доме с грамотами, чтобы «сверить формулы, каждое слово, ведь ошибки быть не должно». А Забава была изгнана из горницы за то, что «думала вслух слишком громко». Ведьмочка обижаться не стала и отправилась помогать Савелию Карловичу с ульями. Помощь вылилась в разговор, ради которого, как она потом подозревала, старик её и приманил.

– Про крыло спросить хочешь, – сказал Савелий Карлович, не отрываясь от рамки. – Вижу, что хочешь. Он не расскажет, да и не помнит толком. Тебе же знать положено, раз уж ты у него теперь хе-хе… протокольная.