Он дал мне отдышаться, а потом вошёл в меня. Медленно и глубоко. Я обхватила его ногами, притягивая к себе. Он двигался во мне, сначала нежно, потом всё более страстно, и я чувствовала, как его член заполняет меня целиком. Мы кончили вместе — он в меня, сильно, с хриплым стоном, и я держала его в себе, не отпуская, пока он не затих. Мы лежали в темноте, переплетённые, мокрые, счастливые. Потом он перевернулся на спину, лёг рядом, обнял меня и мы уснули.

Ночью я проснулась от того, что он трогает меня. Я лежала на боку, спиной к нему, ещё в полусне, но уже чувствовала его пальцы. Одна рука была на моей груди, мягко сжимала сосок. Вторая — между ног, раздвигала мои губки, уже влажные. Я не двигалась, только застонала сквозь сон. Он понял, что я проснулась, но ничего не сказал. Он просто вошёл в меня сзади — медленно, как будто боясь разбудить окончательно. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его член внутри, его руку, которая всё ещё ласкала мою грудь.

Он трахал меня в полудрёме — лениво, глубоко, и это было одно из самых эротичных ощущений в моей жизни. Я кончила беззвучно, сжимая его внутри, и он кончил следом, уткнувшись в мои волосы. Мы так и заснули, не разъединяясь.

Утром, когда свет уже пробивался сквозь шторы, я проснулась первой. Посмотрела на него — такого красивого во сне — и почувствовала, как внутри снова разгорается желание. Я начала целовать его грудь, живот, спускаясь ниже. Он проснулся, когда я уже взяла его в рот. Он застонал, запустил пальцы в мои волосы.

— Alexandrine... что ты делаешь?

— Я хочу тебя, — прошептала я. — Перед тем, как уехать. Ещё раз.

Я сосала его, пока он не стал твёрдым, а потом сама села на него сверху. Я двигалась на нём, глядя ему в глаза, и он держал меня за бёдра, помогая. Это было наше прощание — страстное, глубокое, с криком и дрожью. Он кончил в меня снова, и я кончила следом, рухнув ему на грудь.

Потом я встала, приняла душ, оделась. Он стоял в дверях, всё ещё голый, и смотрел на меня.

— Когда я увижу тебя снова? — спросил он.

— Скоро, — сказала я. — Очень скоро. Обещаю.

Я поцеловала его в губы и вышла. Всю дорогу домой я чувствовала его внутри. И я не хотела, чтобы это чувство исчезало.

Я проснулась от того, что Андрей целовал моё плечо. За окном моросил воскресный дождь — тот самый, уютный, который обещает долгий день дома. Я лежала, свернувшись калачиком на своей половине кровати, и чувствовала его губы на моей коже, его руку, которая скользила по моей спине. Он придвинулся ближе, стянул с меня одеяло, приспустил бретельку ночной рубашки, начал трогать грудь. Его рука скользнула ниже, по животу, к бёдрам. Я не сопротивлялась. Я вообще ничего не делала — не отталкивала, не притягивала, не стонала. Просто лежала, как кукла, пока он раздвигал мои ноги и ласкал меня.

— Сашуль, — прошептал он. — Ты чего? Ты не хочешь?

— Хочу, — сказала я, но мой голос прозвучал так, будто я соглашалась на чашку чая, а не на секс. — Всё нормально. Продолжай.

Он вошёл в меня и начал двигаться, пытаясь поймать мой ритм, но ритма не было. Я лежала, глядя в потолок, и думала о том, что моё тело больше не откликается на его прикосновения. Что я чувствую только давление, только движение, но не страсть, не желание, не любовь. Я думала о Мишеле. О его руках. О его губах. О том, как он смотрит на меня. И в этот момент, когда Андрей уже был близок, я вдруг сказала: «Давай, кончай». Это было сказано без злобы, без упрёка, но я увидела, как его лицо изменилось. Он кончил, скатился с меня и лёг рядом, он молчал. Я встала и пошла в душ, даже не поцеловав его. Мне не было стыдно. Мне было всё равно. Я не знала, чувствует он это или нет.

За завтраком всё было так же. Я сидела напротив, пила кофе и молчала. Андрей пытался шутить, рассказывать что-то о работе, но я отвечала односложно, глядя куда-то сквозь него. В конце концов он не выдержал.

— Саш, что с тобой? Ты какая-то странная. Всё нормально?

— Всё нормально, — сказала я, не поднимая глаз. — Просто устала. Эта неделя была тяжёлой.

— Может, съездим на дачу? — предложил он. — Проверим, всё ли в порядке, заодно прогуляемся. Погода, конечно, так себе, но зато воздух.

— Поехали, — сказала я, и мне действительно стало легче от мысли, что мы уедем из этой квартиры, где каждая стена напоминала мне о моей лжи.

Мы приехали на дачу после обеда. Андрей проверил краны, перекрыл воду на зиму, подмёл веранду. Я бродила по участку, кутаясь в куртку, и думала о том, как странно устроена жизнь: ещё полгода назад я была счастлива здесь с мужем, а теперь я здесь с ним же, но мои мысли за сто километров — в квартире Мишеля, в его ресторане, в его постели. Андрей подошёл ко мне сзади, обнял, поцеловал в шею, запустил руку под куртку, потом под свитер, нащупал грудь. Я напряглась.

— Андрей, — сказала я, не оборачиваясь. — Не надо.

— Почему? — он не убрал руку.

— Потому что мы уже были утром. Этого недостаточно?

— Для меня — нет, — сказал он, пытаясь меня поцеловать. — Ты моя жена. Я хочу тебя. Что в этом плохого?

Он засунул руку мне в джинсы, в трусы, и в этот момент я дёрнулась, вырвалась из его объятий и отскочила на шаг. Мои глаза горели. Я чувствовала, как внутри закипает что-то, что я больше не могла сдерживать.

— Ты что, не понимаешь слова «нет»?! — выкрикнула я. — Я сказала: не надо! Что ты ко мне лезешь?! Тебе что, одного раза в день мало?! Я устала! Я не хочу!

— Саша, — он стоял, опустив руки, ошарашенный. — Ты чего? Я же просто... я думал, тебе приятно. Ты же никогда не была против.

— Ну вот сегодня я против! — я почти кричала. — Сегодня я не хочу! Не хочу, понимаешь?! Оставь меня в покое!

Я развернулась и пошла к машине, оставив его стоять на веранде одного. Я села за руль и вцепилась в него так, что побелели костяшки. Я не узнавала себя. Я не узнавала этот голос, этот взгляд, эту холодность. Что-то изменилось во мне. И я знала, что именно. Это началось не сегодня. Это началось в самолёте Москва — Ницца. И теперь я не знала, как это остановить. И хотела ли я вообще это останавливать.

Я не могла усидеть в офисе. После того, что вчера случилось на даче — этот скандал, его лицо, моя истерика, — я чувствовала себя разбитой, опустошённой и при этом странно лёгкой, как будто я сбросила с себя что-то, что давило на меня последние недели. Я не могла пойти домой. Я не могла пойти к подругам. Был только один человек, который мог меня сейчас понять. И я набрала его номер.

— Мишель, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Ты можешь приехать? Прямо сейчас. Мне очень нужно тебя увидеть.

— Alexandrine, — его голос звучал встревоженно. — Что случилось? Я сейчас. Буду через пятнадцать минут. Спускайся. Я припаркуюсь у твоего офиса.

Через пятнадцать минут я уже сидела на заднем сиденье его большого чёрного джипа. За окнами шёл дождь, и я плакала, рассказывая ему обо всём: об Андрее, о том, как я лежала и ничего не чувствовала, о том, как я сорвалась на него на даче, о том, что я больше не могу притворяться.

— Я живу с человеком, которого не люблю, — говорила я, захлёбываясь слезами. — Я изображаю жену, мать, хозяйку, а сама думаю только о тебе. Я не могу так больше. Мне кажется, я схожу с ума.

— Тише, — сказал он, обнимая меня за плечи и укладывая головой к себе на колени. — Тише, Alexandrine. Иди ко мне.

Я легла на спину, мои ноги были согнуты, и я смотрела на него снизу вверх, всё ещё всхлипывая. А он слушал. Он гладил мои волосы, вытирал слёзы и молчал. А потом он начал меня раздевать. Медленно, спокойно, без слов. Расстегнул куртку, потом блузку. Его пальцы скользнули к застёжке лифчика, и я на секунду прикрыла грудь рукой — рефлекторно, стыдливо, как будто он ещё не видел меня голой. Но он мягко убрал мою руку.

— Сашенька, — прошептал он. — Не прячься. Ты же моя. Оставь.