— Это я и мой брат, — сказал Мишель, кивая на фотографию. — Мы близнецы. Это фото сделано в Провансе, когда нам было по десять лет. Мы тогда впервые попали во Францию с родителями.

— У тебя есть брат-близнец? — я повернулась к нему. — Ты не говорил.

— Я мало о нём говорю, — сказал он, и его лицо стало серьёзным. — Он... он болен. Он в клинике. Уже год. Но давай не об этом сегодня. Сегодня я хочу, чтобы ты просто была здесь. Со мной. Обещай мне, что хотя бы на один вечер ты выключишь голову и просто будешь рядом.

— Обещаю, — сказала я, и он поцеловал меня в висок, и я почувствовала, как его руки сжимают меня чуть крепче, чем обычно. Мы пошли на кухню, где уже ждал ужин.

Он приготовил утку с апельсиновым соусом — аромат стоял такой, что у меня закружилась голова. На столе уже горели свечи, и в хрустальных бокалах было налито красное вино. Мы сидели за столом у окна, и я смотрела на огни города, которые мерцали внизу. Я отпила вино, и оно было терпким, с нотками вишни и шоколада, и я поняла, что он выбрал его специально, потому что знал, что я люблю красное. Мы разговаривали обо всём. О его детстве, о том, как он учился во Франции, о том, как открыл ресторан. О моей работе, о том, как я когда-то мечтала стать дизайнером, а стала организатором мероприятий. Он слушал меня так внимательно, что я забыла о времени. Я рассказывала ему о том, как в детстве перерисовывала интерьеры из глянцевых журналов, а он смеялся и говорил, что я могла бы проектировать рестораны. Он рассказывал мне о Провансе — о том, как пахнет лаванда, когда жара спадает, и как ветер шевелит виноградные лозы. Это было странно — мы провели вместе уже несколько недель, но только сейчас, у него дома, я почувствовала, что узнаю его по-настоящему. Не просто любовника. Человека. Я смотрела на него, на его руки, которые двигались в воздухе, рассказывая о чём-то, на его глаза, которые становились теплее, когда он говорил о Провансе, и думала о том, как мало я знаю о нём, и как много хочу узнать. Я смотрела на его лицо в свете свечей и понимала, что этот вечер я запомню надолго. Он был другим — не страстным любовником из кабинета, а мягким, почти ранимым мужчиной, который показывал мне свои воспоминания, как драгоценности.

После ужина он включил музыку — ту самую французскую мелодию, под которую мы танцевали в ресторане, — и протянул мне руку. Я поднялась, и он притянул меня к себе. Мы танцевали в его гостиной, босиком на паркете, и это было ещё более интимно, чем секс на рабочем столе. Я чувствовала, как его ладонь лежит на моей талии, как его пальцы чуть сжимаются, когда музыка замедляется. Я уткнулась носом в его плечо и вдыхала его запах — тот самый Chanel Bleu, смешанный с ароматом утки и красного вина. Он прижимал меня к себе, гладил мои волосы и шептал: «Alexandrine, Alexandrine», — как будто это имя было молитвой. Он водил губами по моей шее, и я чувствовала, как моя кожа покрывается мурашками. Его пальцы медленно спускались по моей спине, останавливаясь на пояснице, потом ниже, сжимая ягодицы. Я запрокинула голову, и он поцеловал меня в ключицу. Я чувствовала, как его дыхание становится глубже, как его эрекция упирается в мой живот, и знала, что он хочет меня. И я хотела его.

А потом мы оказались в его спальне. Там было темно, только лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Я успела заметить большую кровать с белым бельём, прикроватную тумбу с книгой на французском, и настенное большое зеркало. Он подвёл меня к кровати, и мы стояли друг напротив друга, всё ещё одетые, но уже дрожащие от желания. Я чувствовала его взгляд на своём платье, на своих руках, на своих бёдрах, и внутри меня разгорался огонь. Он наклонился и поцеловал меня — медленно, глубоко, и его язык скользнул в мой рот, а руки уже расстегивали молнию на спине. Я чувствовала, как его пальцы касаются моей кожи, как он проводит ими по ключицам, спускается к груди, и от его прикосновений у меня подкашиваются колени. Он раздевал меня не спеша, смакуя каждый сантиметр открывающейся кожи. Платье упало на пол, за ним — лифчик. Я осталась в одних трусах, и он остановился, чтобы посмотреть на меня. Его взгляд скользил по моей груди, по моему животу, и я чувствовала себя желанной, как никогда. Я прикусила губу, чувствуя, как его пальцы касаются моей обнажённой груди, как он гладит сосок, как нажимает на него, и я вздыхаю. Он наклонился и взял мой сосок в рот, обвёл языком, чуть прикусил, и я застонала, запрокинув голову. Его язык был тёплым и влажным, и он играл с моим соском так умело, что я почувствовала, как влага растекается между моими ногами. Я провела пальцами по его волосам и почувствовала, как он улыбается, не отрываясь от моей груди.

Я стояла перед открытым шкафом уже двадцать минут и не могла выбрать платье. Обычно я всегда знала, что надеть, — моя работа научила меня принимать решения быстро. Но сегодня я перебирала вешалки снова и снова, отодвигала одно платье, доставала другое, прикладывала к себе, смотрела в зеркало и откладывала. Красное? Слишком вызывающе. Чёрное? Слишком траурно. Бежевое? Слишком скучно. Я хотела, чтобы он смотрел на меня так, как смотрел в прошлый раз, когда я была у него дома. Чтобы в его глазах было то самое восхищение, от которого у меня перехватывало дыхание. Я хотела, чтобы он забыл обо всех женщинах мира, глядя на меня. В итоге я выбрала платье синего цвета — оно подчёркивало талию, открывало ноги и делало цвет лица теплее. Я посмотрела на себя в зеркало, поправила волосы, нанесла помаду — тот самый оттенок, который он однажды похвалил, — и услышала, как сзади скрипнула дверь. В проёме стояла Маша, моя дочь. Она смотрела на меня с лёгкой улыбкой, чуть прищурившись, как будто знала какой-то секрет.

— Мам, а куда ты так наряжаешься? — спросила она, заходя в комнату и садясь на край кровати. — Папа сказал, что у тебя работа.

Я замерла, чувствуя, как внутри кольнула вина. Она была такой красивой в свои десять лет — с хвостиком, в смешной футболке с единорогами, с глазами, которые уже умели видеть больше, чем я хотела бы. Я натянула улыбку и сказала:

— Так и есть, Маш. Встреча с клиентом. Очень важная. Мне нужно выглядеть профессионально.

— А почему ты так улыбаешься? — спросила она, наклоняя голову. — Ты обычно не улыбаешься перед работой. Ты обычно вздыхаешь и говоришь, что у тебя тысяча дел.

Я не нашлась, что ответить. Я просто подошла к ней, поцеловала в макушку и сказала:

— Потому что сегодня я люблю свою работу. Иди уже, делай уроки. Не жди меня, я вернусь поздно.

— Ладно, — сказала она и выбежала из комнаты, оставив дверь открытой. Я смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри меня разворачивается война. Я люблю мужа. Я люблю дочь. И я еду к другому мужчине. И мне хорошо. И мне стыдно. И я ничего не могу с этим поделать. Я взяла сумочку, надела пальто и вышла из дома, оставив этот вопрос без ответа.

Я подъехала к ресторану за десять минут до назначенного времени, но вместо того чтобы сразу войти, задержалась в машине на пару минут, просто чтобы перевести дух. Я чувствовала, как сердце бьётся быстрее, как внутри меня разливается то самое ощущение, которое я уже научилась узнавать — предвкушение встречи с ним. Я взяла папку с документами, проверила, на месте ли образцы тканей и салфеток, и вышла из такси. Проходя мимо зеркальной витрины, я поймала своё отражение: серое пальто, собранные в небрежный пучок волосы, лёгкий румянец на щеках. Я выглядела так, как будто шла на свидание. И, по сути, так оно и было. Я толкнула дверь служебного входа и шагнула в тёплый полумрак ресторана. В зале было пусто — только приглушённый свет торшеров и свечи на барной стойке, которые уже зажгли к вечеру. Я сделала несколько шагов и услышала голоса. Его — низкий, уверенный, и женский — звонкий, с лёгкой хрипотцой, которая делала его интимным. Я замерла за колонной, не решаясь выйти вперёд. Я не хотела подслушивать, но ноги приросли к полу, когда я услышала, как она смеётся — открыто, легко, как будто имела на это полное право. Я выглянула из-за колонны и увидела её. Высокая, стройная, в чёрном платье-футляр, которое сидело на ней как вторая кожа. Тёмные волосы собраны в идеальный низкий пучок, ни одной выбившейся пряди. Дорогие серьги с бриллиантами вспыхивали при каждом движении. Её рука лежала на его предплечье, пальцы слегка сжимали ткань его рубашки. Это был жест собственницы. Или той, которая привыкла брать своё. Она что-то сказала, и он улыбнулся в ответ — не так, как улыбался мне, но достаточно тепло, чтобы я почувствовала, как внутри меня закипает ревность. Я сжала папку так, что край впился в ладонь. Кто она? Почему я ничего о ней не знаю? За эти недели он ни разу не упомянул ни одной женщины, кроме меня. И вдруг — она. Идеальная, ухоженная, уверенная в себе. Внутри меня вспыхнула злость, смешанная со страхом. Я боялась, что она — его прошлое или, что хуже, его настоящее. Что я — всего лишь эпизод, а она — главная героиня его жизни. Что он говорит ей те же слова, что и мне. Что она тоже слышала «Alexandrine» в темноте, тоже чувствовала его руки на своей коже. Эта мысль ударила меня под дых, и я на мгновение перестала дышать. Она повернула голову и заметила меня. Её взгляд скользнул по моему лицу, по моему пальто, по папке в моих руках. Она улыбнулась — вежливо, но я почувствовала, как её глаза изучают меня. В них было что-то похожее на любопытство и лёгкое превосходство. Она знала, кто я. Или, по крайней мере, догадывалась.