Внизу, за стеной архива, кто-то крикнул. Хранилище наконец сняло запрет, и стража вошла слишком поздно, что, впрочем, было уже почти традицией этого дела.

Маркеран не повернулся к ним. Мы смотрели на окно.

Очень хотелось сказать что-нибудь умное. Или хотя бы: «Пожалуйста, сядьте, у вас плечо выглядит как приложение к акту о причинении вреда».

Но вслух вышло другое.

— Дриан — не сегодня.

Маркеран медленно опустил мантию. Кровь сразу стала заметнее.

Мантия ушла, кровь осталась. Классический неравноценный обмен — из тех, что подписывают, не читая.

— Вы только что отпустили человека, который тридцать лет был моим нотариусом, — произнёс Маркеран. — Скажите, что у вас есть план.

У юристов всегда есть план. Иногда планом называется бумажка, на которой слово «поражение» заменили на «отсрочка».

Я посмотрела на окно. Потом на свиток. Потом на кровь у Маркерана на рукаве.

Я могла бы сказать: мы его найдём. Могла бы сказать: так было нужно.

Я уже умела подписывать страшное красивой формулировкой. Сегодня не хотелось.

— Есть, — сказала я. — Сначала лекарь для вас.

Печать тихо щёлкнула.

— Потом — закрыть то, во что я только что вписалась. Дриан не будет удобным концом этого дела.

После драки шум просто стал мелким. Сапоги в коридоре, чужие руки на бумагах, кровь, настойка и пыль архива, которой очень хотелось быть важнее живых.

Вечное, по моему опыту, всегда появляется, когда у живых заканчиваются силы спорить.

Кабинет Маркерана встретил нас светом. Утро стояло за окнами серое, честное и до неприличия спокойное. Такое утро не знало, что ночью люди отменяли родовые пункты, отпускали нотариусов в окно и подписывали себя пожизненно в чужую жизнь.

Утро было обычное и наглое.

Лекарь рода Эйт оказался маленьким сухим мужчиной. Руки у него были такие, будто чужую глупость он давно перестал обсуждать и просто зашивал по факту.

— Сядьте, милорд.

— Позже, — произнёс Маркеран.

Лекарь посмотрел на его плечо, на меня, потом снова на плечо.

— Если «позже» означает «после того, как кровь испортит ковёр», лучше сразу попросить счёт за уборку.

Мне он понравился. В юридической практике такие свидетели назывались полезными: говорят мало, бьют точно и не пытаются понравиться суду.

Маркеран сел: не сдался, просто изменил положение тела в соответствии с медицинским требованием. Очень важная разница, если вам тридцать восемь лет, вы лорд-арбитр и у вас привычка держаться вертикально даже тогда, когда организм подаёт встречный иск.

Я осталась рядом. Сначала — потому что не успела отойти. Потом — потому что не захотела. Это было новое обстоятельство дела.

Я положила свиток на край стола, ближе к себе. Печать переползла с пергамента на мою манжету, устроилась у запястья и стала тёплой.

Не сказала «всё хорошо» или «юристочка справилась», просто грела кожу через ткань. У Печати, при всём её характере, иногда обнаруживалась безупречная процессуальная тактичность: если человек ещё не развалился, не надо помогать ему разваливаться комментариями.

Лекарь разрезал рукав Маркерана. Ткань разошлась с сухим звуком. Под ней рана выглядела хуже, чем мне хотелось, и лучше, чем могло бы быть: узкая, глубокая, вдоль плеча, не смертельная.

Это слово я удержала внутри: не смертельная. В последние дни оно стало подозрительно похоже на комплимент.

— Конструкт? — спросил лекарь.

— Край клинка, — ответил Маркеран.

— Глубина?

— Достаточная, чтобы вы задавали вопросы.

— Недостаточная, чтобы вы отвечали честно.

Лекарь взял иглу. Я протянула руку раньше, чем успела решить зачем. Маркеран посмотрел на мои пальцы. Я тоже.

Они легли на его здоровое плечо. Неловко. Слишком прямо. Слишком близко для консультанта, который всё ещё пытался где-то внутри сохранить профессиональную дистанцию и уже видела, как эта дистанция лежит на полу рядом с разрезанным рукавом.

— Чтобы не дёрнулись, — сказала я.

— Я не собирался.

— Я тоже много чего не собиралась.

Печать на манжете тихо фыркнула воском.

— Возражение снято.

Лекарь сделал первый стежок. Маркеран не изменился в лице. Конечно. Очень удобно быть человеком, у которого лицо составлено как судебное определение: всё внутри, наружу только резолютивная часть.

Но под моей ладонью мышца плеча напряглась. Честнее любого выражения. Я не убрала руку. Это тоже было новое обстоятельство.

Наверное, уже третье за утро. Если так пойдёт дальше, к обеду придётся заводить отдельную папку. С пометкой «не для протокола».

— Дриана не возьмут у стены, — произнёс Маркеран.

— Знаю.

— У него были люди снаружи.

— Знаю.

— Верёвка была подготовлена заранее.

— Маркеран.

И это звучало как просьба. Очень неудобный инструмент, между прочим. В суде почти не применяется, а действует иногда сильнее ходатайства.

— Не сейчас, — сказала я.

Лекарь завязал нить.

— Сейчас как раз подходящее время для «не сейчас», — заметил он. — Рана свежая, кровь свежая, глупость тоже.

Печать сонно щёлкнула зубцами.

— Медицинская экспертиза принята.

Маркеран перевёл взгляд на мою манжету.

— Она спит?

— Нет, — пробормотала Печать, не открывая глаз. — Я присутствую в тёплой форме.

Я почти улыбнулась. Но тело вдруг вспомнило, что последние сутки жило в режиме «доказательство под угрозой уничтожения» и теперь имело наглость требовать оплаты.

Руки задрожали не сильно, но достаточно, чтобы Маркеран заметил и здоровой рукой накрыл мои пальцы на своём плече.

Без сжатия и красивой романтической паузы, которой сейчас не хватало только музыки и отсутствия лекаря с иглой.

Просто отметил: вижу. Потом убрал руку. И это, как ни странно, помогло больше, чем если бы оставил. Некоторые жесты хороши тем, что не просят продолжения.

Лекарь закончил повязку, закрепил край и отступил.

— Два часа без мантии.

— Невозможно, — отозвался Маркеран.

— Тогда час.

— Полчаса.

— Милорд, я лечу раны, не веду торг.

— В таком случае вы выбрали не тот кабинет.

— Соглашение сторон, — пробормотала Печать. — Без подписей.

Я закрыла глаза ладонью от профессионального восхищения.

Даже рану они превратили в переговоры. Семейное право одобрило бы, если бы не лежало где-то внутри лицом вниз после речи Дриана.

Лекарь посмотрел на меня.

— Следите, чтобы он сидел.

— Я?

— Вы единственная, кто сегодня уже остановил его.

Очень хотелось уточнить, откуда у лекаря такая осведомлённость. Потом я вспомнила, что в этом доме новости бегали быстрее стражи, и решила не открывать второе расследование.

— Постараюсь, — сказала я.

— Это не юридическая формула.

— Тогда обязуюсь приложить разумные усилия.

— Подойдёт.

Лекарь ушёл. Дверь закрылась. И вот тогда тишина всё-таки стала тишиной, пусть и не полной.

За стеной ещё ходили люди. Где-то отдавали распоряжения. Внизу, наверное, уже запирали Эстера, писали донесение о Дриане, искали верёвку, опрашивали стражу и вносили в протокол тот факт, что главный нотариус рода Эйт ушёл через окно с такой аккуратностью, будто это тоже было предусмотрено внутренним регламентом.

Но здесь, в кабинете, наконец осталось только утро: свет, стол, свиток и повязка на плече Маркерана. Моя рука, которую я всё ещё держала слишком близко.

— Вы были правы, — произнёс он.

— Это опасное начало разговора.

— По Дриану.

Я выдохнула как человек, который подписал документ и теперь увидел цену госпошлины.

— Не знаю.

— Знаете.

— Нет. Я выбрала. Это не одно и то же.

Маркеран посмотрел на окно. Утро делало его лицо бледнее и моложе, что было нечестно. Люди с ранами и моральными решениями не должны выглядеть так, будто свет внезапно нашёл в них человека, а не должность.