Вот она — маленькая, аккуратная, почти невинная.

Юридическая гадость редко кричит с первой строки. Обычно она прячется в придаточном, где клиент уже устал читать.

— Кто принял документ? — спросила я.

Наш стражник ответил сразу:

— Мне передали десять минут назад.

— Время подачи?

— Четвёртая свеча до рассвета.

Я посмотрела на дату и отметку.

— В ордере стоит третья.

Чужой стражник вмешался:

— Ошибка писаря не отменяет распоряжение.

— Ошибка писаря не отменяет распоряжение, если писарь ошибся после распоряжения. А если распоряжение составлено на час раньше фактического обращения, оно либо заранее подготовлено, либо доставлено из будущего. Курьером с богатой фантазией.

Печать радостно щёлкнула.

— Будущее кусать можно?

— Только настоящее.

Я перечитала формулу ещё раз.

«Ввиду сомнений в целостности носителя сознания леди Эленоры Лидской, предписывается немедленное медицинское освидетельствование до решения арбитра».

До решения арбитра. Не «по решению». Не «на основании». До. Миленько. Очень миленько.

Если арбитр ещё не решил, но действие уже предписано, то кто именно предписал? Святой коридор? Предрассветная сырость? Дрианова совесть, временно исполняющая обязанности суда?

— Лорд Эйт сейчас спустится, — произнесла я в щель двери. — Подождите в холле.

— У нас приказ не ждать.

— А у меня — документ, который не умеет быть приказом. У нас у всех тяжёлая ночь.

Чужой стражник шагнул ближе. В щели мелькнул серый рукав.

Печать поднялась на манжете дыбом, насколько это доступно круглому предмету.

— Последний раз предупреждаю, — очень вежливо продолжила я. — Если вы войдёте в мои покои без действующего ордера, я буду считать это не исполнением распоряжения, а самостоятельным процессуальным творчеством. А творчество у вас, судя по документу, слабое.

За дверью стало тихо. Потом наш стражник сказал:

— В холл.

Коротко, без крика. Хороший человек или хорошо обученный.

В эту ночь я была готова признавать оба варианта смягчающими обстоятельствами.

Шаги отступили. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и наконец посмотрела вниз. Босиком — ну разумеется.

Холодный камень пола был такой честный, что хотелось выдать ему благодарность за отсутствие подтекста. Печать тихо сопела воском у запястья.

— Теперь кусать?

— Теперь ждать Маркерана.

— Скучно.

— У нас разные представления о развлечениях.

— У тебя развлечения — читать плохие бумажки ночью.

— Это не развлечения. Это профессия.

— Сочувствую профессии.

Я тоже.

Маркеран пришёл через семь минут.

Я поняла это по тому, как коридор перестал суетиться. До этого за дверью шептались, переставляли ноги, кто-то пытался звучать значительнее своего жалованья. Потом всё выровнялось.

Власть иногда слышна не громкостью.

Власть — это когда люди внезапно вспоминают, что умеют стоять прямо.

— Госпожа Лидская, — раздался голос Маркерана. — Откройте.

Я открыла.

Он стоял в тёмной рубахе, без мантии, но с таким лицом, что мантия, подозреваю, сама где-то в шкафу встала по стойке смирно. Волосы были небрежно откинуты назад. В руке — личная печать арбитра. Не на документе. Просто в ладони.

Плохой знак для документа.

Хороший — для меня.

— Ордер, — попросил он.

Я протянула лист. Маркеран прочитал его за минуту.

Нет, не так. Он не читал. Он разбирал.

Как мастер разбирает замок, который кто-то плохо подделал и ещё гордится.

Палец остановился на формуле.

— «До решения арбитра», — произнёс он.

— Именно.

— Моя печать стоит на документе, который предписывает действие до моего решения.

— У печати раздвоение полномочий.

Он поднял взгляд.

— Нет. У Дриана плохой писарь и хорошая наглость.

Печать на моей манжете восторженно пискнула:

— Кусать наглость!

— Позже, — одновременно произнесли мы с Маркераном.

Это было почти партнёрство.

Очень сомнительная форма близости, но выбирать не приходилось.

Маркеран вышел в коридор. Я шагнула за ним, потом вспомнила, что стою босиком и в халате, и всё равно шагнула. Вопрос достоинства проиграл вопросу доказательств с разгромным счётом.

В холле стояли двое чужих стражников. Оба выглядели как люди, которых наняли носить железо, а не участвовать в тонкой юридической порче.

Маркеран показал им лист.

— Кто передал.

— Старший писарь лорда Мэрруса, — ответил один. — Нам сказали: ордер арбитра, исполнить немедленно.

— Вы видели, как я ставил печать?

— Нет, господин арбитр.

— Вы сверяли время подачи?

— Нет.

— Вы читали формулу?

Стражник сглотнул.

— Нет, господин арбитр.

— Значит, вы не исполняли ордер. Вы несли бумагу, которую не проверили.

Это прозвучало без злости.

Именно поэтому один из стражников побледнел.

Маркеран повернул лист так, чтобы они видели строку.

— Документ недействителен по трём основаниям. Первое: дата подачи стоит на час раньше фактической. Второе: формула полномочий предписывает действие до решения арбитра. Третье: оттиск моей печати скопирован с распоряжения о размещении свидетеля и перенесён без живого подтверждения.

Печать на моей манжете издала звук, который можно было бы записать как «фу».

— Подделка, — уточнила она. — Невкусная.

Чужие стражники уставились на говорящий воск.

Я их понимала. К говорящему воску нельзя привыкнуть. Можно только включить его в процесс и надеяться, что он не съест доказательство до приобщения.

— Лорд Эйт, — осторожно начал один. — Нам приказали…

— Вам приказали совершить незаконное изъятие лица под моей защитой.

Он очень аккуратно сложил ордер вдвое, сохранив как улику.

Вот за это я уважала людей. Не за рост, титул и драматичные появления в предрассветном холле. За то, что в момент ярости они не уничтожают доказательство.

Маркеран приложил свою личную печать рядом с поддельным оттиском. Живой след вспыхнул тонким серебром, а поддельный остался тусклым, плоским, мёртвым. Даже я увидела разницу.

— Принять к делу, — велел он нашему стражнику. — Оригинал запечатать. Копию снять. Посыльного писаря задержать, если ещё в доме. Без шума.

— Есть.

— Меня тоже запечатать? — деловито пискнула Печать. — Я уже.

Чужие стражники стояли слишком прямо. Люди вообще становятся очень ровными, когда понимают, что их только что использовали как нож для чужого преступления.

Маркеран посмотрел на них.

— Передайте лорду Мэррусу: следующая подделка — до королевского совета. Я сам её туда понесу.

Они поклонились и ушли.

Я осталась босиком на холодном камне.

Утро началось с того, что я нашла свои туфли.

Мелочь, конечно. Но после ночной попытки вывезти меня по поддельному ордеру босиком даже обувь внезапно начинала выглядеть как институт правового государства. Скромный такой институт. На небольшом каблуке.

Я стояла посреди гостевых покоев, воевала с крючками на спине и честно выбирала, что болит сильнее: голове, ногам или профессиональной гордости.

Профессиональная гордость проигрывала, а свиток за ночь переехал. После поддельного ордера Маркеран не оставил живой оригинал под колпаком в кабинете — распорядился убрать его в защищённый футляр в архиве, под опись и стражу. Стеклянный «аквариум» для договора, который пытаются сжечь, — витрина, а не защита.

Печать-юристочка сидела на краю стола рядом с запечатанным ночным ордером и смотрела на него так, как кот смотрит на закрытую банку с рыбой. Если бы у воска были усы, они бы сейчас выражали юридическое презрение.

— Не трогай, — предупредила я.

— Я не трогаю.

— Смотришь, будто выбираешь место для оттиска.

— Это допустимый осмотр.