И, что хуже всего, был прав.

Я обмакнула перо.

— Через палату не подаём.

— Нет.

— Через скрижаль Эйт.

— Да.

— Минуя палату, которая ведёт государственный реестр.

— Да.

— Это можно будет оспорить.

— Будет.

— Вас?

— Меня.

Он сказал это без паузы.

Не героически и не красиво. Так говорят люди, которые уже подписались под будущей головной болью и теперь просто ждут копию.

Вот тут у меня внутри что-то сдвинулось.

Не романтически.

Не вовремя для романтики. Когда тебя пытаются казнить приложением к брачному контракту, сердце имеет право постоять в очереди после мозга.

Но сдвинулось.

Потому что риск Маркеран назвал не «наш общий», не «процедурный», не «возможный». Просто: меня.

Он брал его на себя так же ровно, как раньше брал со стола реестровую книгу.

Я наклонилась над листом.

— Тогда пишем так, чтобы потом вам было проще оправдываться.

— Я предпочёл бы, чтобы нам было проще выжить.

— Совместим.

Печать заёрзала на краю листа.

— Юристочка пишет. Лорд рискует. Печать кусает. Красивый семейный подряд.

— Семейный подряд обычно заканчивается налогами, — заметила я.

— Если выживаем, налоги ваши.

— Спасибо, родная, очень поддержала.

Перо коснулось бумаги.

Формула ходатайства оказалась сухой до скрипа.

«Лорд-арбитр рода Эйт, действуя в пределах срочного охранительного полномочия, заявляет о заведомой подложности записи…»

Нет, не так.

Я зачеркнула первую строку.

— Слишком широко.

Маркеран наклонился.

— Почему?

— «В пределах полномочия» потом будут бить по полномочию. Нам нельзя первым ставить его в центр. Центр — подложность записи и вред от исполнения.

— Предлагайте.

Я написала заново.

«В связи с выявлением признаков заведомой подложности записи реестровой палаты о согласии супруги леди Лидской на немедленную передачу магии прошу немедленно заморозить исполнение указанной записи до очной сверки оригинала брачного контракта, подписи супруги и следа стального пера нотариуса Дриана Эйт-Мэрруса».

Длинно.

Сухо.

Прекрасно.

Юридический текст обязан быть скучным. Если он вдруг захватывает дух, значит, кто-то уже продаёт вас по частям и красиво оформил преамбулу.

— «Прошу», — повторил Маркеран.

— Не «приказываю».

— Я могу приказать.

— А палата может сказать, что вы давите на государственный реестр в личном семейном деле.

— Это личное семейное дело пытается убить вас.

— Именно поэтому нам нельзя выглядеть как сторона, которая паникует.

Он посмотрел на меня.

Ровно.

Долго на треть секунды больше, чем нужно для проверки текста.

— Вы не паникуете?

— Я паникую юридически.

Печать восхищённо пискнула.

— Так и запишем!

— Не запишем, — хором произнесли мы с Маркераном.

Писарь у двери впервые за ночь едва слышно хмыкнул.

Хорошо.

Если свидетель начал хмыкать, значит, ещё не всё потеряно. Люди, которые уже умерли от страха, обычно ведут себя тише.

Я продолжила.

Пункт первый: описание подложной записи.

Пункт второй: доказательства подложности.

Пункт третий: срочная опасность исполнения.

Пункт четвёртый: просьба о заморозке на двадцать четыре часа до очной сверки.

Пункт пятый: встречная ответственность заявителя за ложное оспаривание.

На пятом Маркеран положил ладонь на край листа.

— Это лишнее.

— Нет.

— Вы ставите себя в ответственность.

— Я ставлю документ в честную позицию. Если мы утверждаем, что запись ложная, мы должны принять риск, что нас заставят доказать.

— Риск беру я.

— А текст пишу я.

Плохой момент для спора.

Идеальный момент для спора.

Потому что именно в такие секунды и становится видно, кто рядом: начальник, защитник, клиент или партнёр, который не позволит тебе героически испортить собственный документ.

Маркеран убрал ладонь.

— Формулировка.

Я написала:

«Заявитель подтверждает готовность представить оригиналы и свидетелей сверки немедленно по требованию палаты. Ответственность за ложное оспаривание несёт лорд-арбитр рода Эйт как лицо, инициировавшее охранительную подачу».

Маркеран прочитал.

— Лучше.

— Ещё как.

— Вы убрали себя.

— Я оставила себя как лицо, жизнь которого почему-то считают приложением.

— Леди Лидская.

— Пишу, пишу.

Время стекало по свече.

Не капало.

Именно стекало, как расплавленный пункт договора: медленно, липко, без всякого уважения к человеческой нервной системе.

На двадцать третьей минуте до активации текст был готов.

Писарь продиктовал номера.

Я внесла их в шапку.

Маркеран поставил свою подпись.

Не широкую родовую.

Короткую рабочую. Ту, которой, подозреваю, подписывают решения, после которых кому-то очень хочется уехать из города.

Серебряный след лёг на край листа.

Печать подползла ближе.

— Теперь я.

— Не кусать текст, — предупредила я.

— Я заверяю.

— У тебя всё заверение выглядит как угроза.

— Хорошее заверение и должно.

Она прижалась к нижнему краю ходатайства.

Алый оттиск проявился медленно: два перекрещённых пера, ключ и крошечный зубчатый край, будто документ заранее показывал палате, что спорить можно, но осторожно.

Каменная плита в нише загудела.

Низко.

Не громко.

Так гудит шкаф, в котором слишком много старых дел и одно свежее преступление.

Маркеран взял лист обеими руками и положил его на чёрную связку.

— Подача через скрижаль рода Эйт, — произнёс он. — Срочное охранительное ходатайство. Адресат: реестровая палата, дежурная надзорная книга. Основание: угроза немедленного исполнения заведомо подложной записи.

Линии на плите вспыхнули.

Чёрный цвет стал не светлее.

Глубже.

Будто под камнем открылась вода без дна.

Лист дрогнул.

Серебряная подпись Маркерана потянулась вниз тонкой нитью.

Алый оттиск Печати — следом.

Я вдруг почувствовала, как что-то в груди отзывается на это движение.

Не болью.

Тяжестью.

Словно документ, наконец, перестал быть чужим.

Преамбулу тебе под язык, Эленора. Очень своевременное открытие.

Маркеран отпустил лист.

Он не упал.

Исчез.

Не красиво.

Без вспышки.

Просто был — и стал записью где-то там, куда мы не могли добежать ногами.

Писарь выдохнул.

Печать устало плюхнулась на край плиты.

— Ушло.

— Принято? — спросила я.

Маркеран смотрел на линии связки.

— Доставлено.

— Это не одно и то же.

— Нет.

Я закрыла глаза на секунду.

Открыла.

Комната была на месте.

Я тоже.

Пока.

— Сколько ждать?

Маркеран посмотрел на часы-свечу.

— Полчаса.

— А до активации?

— Двадцать одна минута.

Математика, как всегда, пришла без приглашения и испортила разговор.

— То есть ответ может прийти позже, чем я перестану быть адресатом переписки.

— Да.

Печать подняла герб.

— Не перестанете.

— Спасибо за уверенность.

— Это угроза реестру, не утешение.

Маркеран уже собирал оставшиеся листы.

Ровно.

Быстро.

Слишком быстро для человека, у которого план закончился.

— Если запись не отменят за полчаса, — произнёс он, не поднимая взгляда, — нам нужен план Б. У меня есть один и он мне не нравится.

План Б Маркерана мне не нравился заранее.

Это было несправедливо к плану Б — я его ещё не видела.

Но если лорд-арбитр рода Эйт, человек, который мог произнести «угроза немедленного исполнения» так, будто заказывал хлеб, говорил «мне не нравится», значит, нормальному человеку следовало отойти от этого плана на безопасное расстояние.