— Это домогательство к доказательству.

Печать фыркнула тоненьким восковым звуком и отползла на манжету.

Ночной ордер лежал спокойно. Подделка вообще часто спокойнее всех в комнате. Ей не стыдно, она же бумага.

Я взяла чистые листы, перо, маленькую дощечку для письма и вышла.

В коридоре пахло холодным камнем, свечным дымом и бессонной стражей. Два человека у моей двери поклонились. Тот что был здесь в ночной страже старался не смотреть на мои туфли. Хорошая память у человека.

— Госпожа Аврелия в восточном крыле? — уточнила я.

— Да, госпожа. Под охраной. Никого не принимала.

— Плакала?

Стражник замялся.

Вот за это я не любила вопросы без процессуальной необходимости. Они вытаскивают из людей не факт, а человечность, а с человечностью в деле всегда непорядок.

— Сначала да, — ответил он. — Потом сидела у окна.

— Ела?

— Хлеб не тронула.

Похоже, хлеб у нас окончательно переквалифицировался из еды в улику.

— Чай?

— Пила.

— Прекрасно, свидетель жив, чай принят. Значит, мир ещё не до конца проиграл канцелярии.

Стражник не понял, надо ли улыбаться и правильно сделал, что не рискнул. В прежнем мире подделка документа была не самым редким преступлением. Но там не приходилось уточнять, не кусал ли его артефакт до приобщения.

У двери гостевых покоев Аврелии стояли двое стражников. Не ограничение — защита. Разница тонкая, как хорошая формулировка: для постороннего почти не видна, для человека внутри — всё.

Я остановилась перед дверью, внутри что-то сжалось. Сестра, свидетель. Потенциальная соучастница. Девятнадцатилетняя девочка, которая вчера вцепилась в хлеб, как в щит.

Юридическая классификация на такое морщится: один человек, а граф сразу три — сестра, свидетель, беда.

— Докладывали лорду Эйту? — спросила я у стражника.

— Да. Лорд приказал: допускать вас, капитана Ренса и лекаря при необходимости.

Я постучала, изнутри не ответили. Стражник потянулся к ручке, но я подняла ладонь.

— Аврелия, это я.

Пауза стала длинной. Потом тихий голос:

— Входите.

Комната была светлее моей. Узкое окно выходило во внутренний сад, где утро старательно делало вид, что ночь никого не пыталась украсть. На столе стоял поднос: чашка, кувшин, нетронутый хлеб, миска с чем-то овсяным и невиновным.

Аврелия сидела у окна. Не нервная, но выжатая. Вчера она была натянута до звона. Сегодня звона не осталось. Только тишина и руки на коленях. Волосы всё ещё в тугой косе. Платье простое, тёмное. Руки на коленях. Пальцы не мяли ткань, просто лежали.

— Вы спали? — спросила я.

Аврелия посмотрела на чашку.

— Нет.

— Ели?

— Нет.

— Чай пили.

— Да.

Очень коротко. Человек, который ещё способен на «да» и «нет», не обязательно уже вернулся к разговору. Иногда он просто бережёт остатки себя.

Я закрыла дверь.

Печать на манжете деловито сдвинулась к запястью, но молчала. Молодец. Говорящий воск хорош для поддельного ордера. Для девочки, которая всю ночь сидела у окна, он мог оказаться лишним участником семейного ада. — Аврелия, — начала я, — я пришла не за тем, чтобы заставить вас говорить.

Она подняла глаза. Серые. Похожие на глаза Эленоры в зеркале, но без той упрямой рабочей складки, которую я уже научилась натягивать на чужое лицо как мантию.

— А за чем?

Хороший вопрос. Из тех, на которые хочется вызвать другого специалиста и уйти за чаем.

Можно сказать «как сестра». Это было бы красиво, тепло и почти не ложь. Можно «как следователь». Это было бы честно, холодно и неполно.

— За тем, чтобы понять, как сделать ваши слова безопасными, — произнесла я наконец.

Аврелия долго смотрела на меня.

— Слова бывают безопасными?

— Редко. Но иногда их можно оформить так, чтобы за них было труднее наказать говорящего.

— Это и есть закон?

— В хорошие дни — да.

В плохие дни закон был ночным ордером с мёртвым оттиском. Эту часть я не озвучила и села за стол напротив неё.

Снова напротив. Между нами легли чистые листы, перо, дощечка и маленький песочник для сушки чернил. Предметы выстроились cлишком аккуратно.

Печать сползла с манжеты на край стола и тихо клацнула. Аврелия вздрогнула.

— Она не тронет вас, — сказала я.

— Я знаю.

Не похоже. Печать замерла, как маленький алый нотариус, которого попросили не дышать. Юридический артефакт с самоконтролем — редкость, достойная отдельного параграфа.

Я разложила листы.

Первый — пустой протокол.

Второй — перечень вопросов.

Третий — чистый, на случай если всё пойдёт не туда. В моей практике третий лист часто оказывался самым честным участником встречи.

Аврелия смотрела не на меня, а на бумагу.

— Это допрос?

— Нет.

Пауза.

— Пока нет, — Поправилась я.

Она едва заметно выдохнула. Отлично, Эленора, — утешение уровня «сегодня вас не режут, только размечают пунктиром».

— Если вы захотите дать показания, — продолжила я, — мы оформим их протоколом. Если не захотите, я уйду.

— А лорд Эйт?

— Он знает, что я здесь. Он не приказал вам говорить.

Аврелия посмотрела на дверь.

— Тётя всегда говорила: мужчина может не приказать вслух, но слушаться надо.

Сердце ударило неприятно резко.

— Здесь не так, — ответила я.

— Вы уверены?

Я хотела сказать «да». Юристы вообще любят слово «уверен», хотя чаще имеют в виду: «по документам должно сработать».

— Я проверила, — сказала я вместо этого.

Аврелия кивнула.

Печать снова тихо клацнула по краю стола.

Я взяла первый лист и придвинула его ближе.

Край стоял чуть косо. Совсем чуть-чуть. Миллиметр, может два. Я поправила лист, чтобы он лежал ровно. Так было правильно. Аврелия проследила за моими пальцами.

— Вы правда моя сестра?

Рука остановилась на бумаге не дрогнув. Очень профессионально.

Проклятая профессиональность.

— Я в её теле, — произнесла я тихо.

Аврелия побледнела ещё сильнее, хотя казалось, дальше уже некуда.

— Значит, она умерла?

Печать на краю стола молчала.

Передо мной сидела сестра Эленоры, мой свидетель и девочка, которая имела право спросить, кому отдаёт свою правду. Печать прижалась к запястью теплее.

— Я не знаю, — ответила я. — Я знаю только, что очнулась в её теле перед алтарём. И что сейчас всё, что угрожает Эленоре Лидской, угрожает мне. А всё, что было сделано с вами, касается меня тоже. Даже если я не умею правильно называть это семейным словом.

Аврелия впервые посмотрела прямо мне в лицо.

— Тогда сначала вопросы, — сказала она. — Ответите вы — отвечу и я. Иначе я не пойму с кем говорю.

— Спрашивайте, — сказала я.

И сразу пожалела. Потому что вопрос свидетеля до начала протокола — это всегда минное поле, только без карты и с семейной историей вместо таблички «опасно».

Аврелия смотрела на мои руки, лежащие рядом с листами.

— Вы помните маму?

Вот так. Не «кто вы». Не «что с Эленорой». Не «можно ли мне вернуться к тёте».

Маму.

Закон к такому не готов. Закон вообще плохо переносит существительные, которые нельзя внести в графу.

— Нет, — ответила я.

Она медленно кивнула.

— Отца?

— Нет.

— Дом в Лидске?

— Нет.

— Как я сломала руку в двенадцать?

— Нет.

Каждый ответ ложился между нами маленьким сухим камнем. Никакой драмы, никаких слёз. Просто строилась стена из честных «нет».

Печать на краю стола молчала. Только зубцы едва касались дерева.

Клац. Клац. Клац.

— Вы её не помните, — произнесла Аврелия.

— Не помню.

— Но вы в её теле.

— Да.

— И вас хотят убить вместо неё.

— Формально — хотят нивелировать носителя спорной стороны.

Аврелия подняла глаза.

Я выдохнула: Да. Хотят убить.