Печать на манжете деловито щёлкнула зубцами.

— Если письмо взорвётся, я укушу его до взрыва.

— Превентивная юридическая оборона?

— Процессуальная предусмотрительность.

Маркеран посмотрел на Печать. Потом на меня. И впервые за весь день в его взгляде не было ни процедуры, ни приказа, ни расчёта. Только усталость и что-то такое тихое, для чего в моём прежнем Гражданском кодексе не нашлось бы отдельной статьи.

Очень досадный пробел законодательства.

Кабинет остался прежним: стол, окна, чернильница, подставка с перьями, скрижаль за стеклом, полки, на которых документы наконец перестали выглядеть чужими.

И я в чужом теле, в чужом мире, за столом, где теперь имела право сидеть без временной оговорки, без пункта о срочности и без внутреннего комментария: «главное — дожить до конца рабочего дня».

Конец рабочего дня мы, между прочим, пропустили.

Где-то позади остались алтарь, фата, пункт 21.4 и семьдесят два часа, которые сначала были смертным приговором, потом рабочим сроком, а под конец превратились в очень плохой способ познакомиться с будущим мужем.

Мужем с возможностью пересмотра условий через год.

Юридически это называлось этап доверия. По-человечески — я пока не знала, как это называется.

Именно поэтому юристы любят документы. Документ можно перечитать. Человека — нет, он всё время меняет редакцию.

Печать переползла с манжеты на край стола и устроилась рядом с серым конвертом.

— Открываем?

— Открываем.

Пломба была нейтральной. Без герба. Без родового знака. Серая сова на воске смотрела круглыми глазами так невинно, будто вообще случайно оказалась на письме беглого нотариуса, который недавно пытался сделать меня юридически покойной.

Невинность в документах — всегда повод проверить мелкий шрифт.

Я поддела край пломбы ножом для писем. Воск треснул сухо. Печать на столе не шелохнулась, но её зубцы чуть выступили по краю.

Внутри лежал один лист: плотная бумага, ровный почерк, ни обращения, ни извинения. Ни подписи в привычном месте. Дриан Эйт-Мэррус даже из бегов умудрялся писать так, будто составлял выдержку из реестра, а не оставлял за собой дымящуюся дыру в чужой жизни.

Я развернула лист.

Дриан оставался собой: даже письмо — без единой лишней строки. Ниже, после пустой строки, стояла такая же ровная и сухая приписка. От неё усмехаться расхотелось.

Пальцы на бумаге не дрогнули.

Профессиональная выучка мерзкая штука. Внутри у меня сорвалась целая полка с делами, а снаружи пальцы даже не дрогнули.

Я перечитала. Потом ещё раз. Печать тихо сползла ближе к листу.

— Не подделан? — уточнила она таким голосом, каким приличные люди спрашивают: «Вы уверены, что хотите умереть именно этим способом?»

— Так написано.

— А проблема?

— Тоже написано.

— Нотариально заверенный злодей. Зафиксировано.

— Коллегиально, — ответила я.

Стало очень тихо.

Сорок четвёртый договор не подделан, и в этом проблема.

То есть не чужие чернила, не вставленный пункт, не приказ-печать, не подложная запись, не кривой ордер, не торопливая подпись Эстера в храмовом реестре. Оригинал, правильная форма, чистая процедура, и где-то внутри этой чистоты — смерть.

Вот это было уже не дело о подделке.

Это было дело о том, что закон иногда сам держит нож и очень обижается, когда его называют оружием.

Я положила письмо на стол очень аккуратно. Как кладут будущую головную боль в отдельную папку и пишут на корешке: «Не открывать без свидетеля, чая и желания испортить себе жизнь».

Печать прижалась к моему запястью. Просто легла тёплым красным кругом, как оттиск, который пока не знает, на каком документе ему предстоит стоять.

— Юристочка, — произнесла она уже без обычного писка. — Мы будем его искать?

Я посмотрела на серую сову.

Потом на ровные строки.

Потом на чистый пергамент, который лежал сбоку с самого утра. Его принесли для распоряжений, но я так и не использовала последний лист.

Чистый пергамент — опасная вещь. Пока он пустой, на нём может появиться что угодно: приказ, признание, приговор, договор, который через сто лет кто-нибудь откроет и скажет: «Да всё же было законно».

К пункту седьмому такую законность.

Я убрала письмо Дриана в верхний ящик, туда, где лежат дела, к которым возвращаются.

Серая сова исчезла в темноте дерева, но ощущение её круглых глаз осталось на коже между лопатками. Может, мистика. Может, усталость. Может, совесть, которой в этом мире тоже зачем-то выдали нотариальный штамп и право являться без вызова.

Я закрыла ящик. Чистый лист всё так же лежал сбоку, под рукой — последний, неиспользованный. Печать молчала, и это молчание было правильнее любой шутки. Маркеран молчал — не подошёл, не заглянул в строки. Просто был.

Я провела пальцами по краю пергамента. Этот мир больше не казался чужим.

Не потому, что стал добрее или перестал пытаться меня убить, а потому что теперь у меня здесь был стол, должность, вредная Печать, мужчина рядом и беглый нотариус, который попытался назначить мне сроки.

Милый человек: он явно не работал с женщинами, которым уже однажды дали семьдесят два часа на выживание.

Я положила перед собой чистый пергамент, обмакнула перо — и впервые в жизни почувствовала, как договор смотрит на меня снизу вверх и ждёт, что я укушу первой.