Первые пять минут я пыталась придумать, что сказать. Потом поняла, что это и есть ошибка. После чужого признания слова часто только пачкают скатерть. Я решила заняться хлебом.

Хлеб был плотный, чуть тёплый, с хрустящей коркой. Без магического сияния, пророчества и родового голоса из мякиша.

После архива это раздражало почти до слёз. Там людей называли носителями. Здесь тело хотело есть, держало чашку и ломало хлеб чужими пальцами.

Если Дриан начнёт доказывать, что во мне не та Эленора, ему всё равно придётся делать это перед живым телом за столом.

— Вы шумите, — заметила я.

— Я оживляю атмосферу.

— Вы её грызёте.

— Сахарная пыльца не возражает.

Маркеран опустил взгляд на свой бульон. Кажется, в его лице что-то дрогнуло. Не улыбка. Просто на секунду человек победил должность и тут же спрятался обратно.

Я отвела глаза. Не из деликатности, нет. Просто некоторые секунды нельзя приобщать к делу.

— Вы знали, что в архиве есть эти договоры? — спросила я.

Маркеран поставил чашку.

— Нет.

Коротко. Чётко. Без защиты.

— Но знали, что такое возможно.

— Да.

— И поэтому Дриан сегодня ударит не по пункту двадцать один-четыре.

— Не сначала.

Я взяла кусок хлеба.

— Сначала он ударит по мне.

— По вашей личности.

— По моему праву говорить от имени Эленоры Лидской.

— Да.

Бульон был слишком горячий. Я всё равно сделала глоток.

Нужно было занять тело чем-нибудь простым, пока голова замечала лишнее: Маркеран сидит напротив, молчит, двенадцать лет носит чужое забытое имя и приносит сахарную пыльцу для говорящей Печати.

Маркеран. Не лорд Эйт. Не арбитр. Я поймала имя уже после того, как оно прозвучало в голове, и немедленно списала всё на усталость.

Версия слабая, но иных у защиты не имелось.

— Леди Лидская?

Я подняла глаза.

— Да?

— Вы снова ушли в расчёт.

— Я не уходила. Я просто временно находилась в соседнем правовом режиме.

— Разница существенна?

— Для штрафа — да.

Печать одобрительно хрустнула.

— Юристочка защищается терминологией. Жива.

— Благодарю за медицинское заключение.

— Юридическое.

Маркеран подвинул ко мне чистый лист.

— После обеда начнёте готовить позицию.

Я посмотрела на лист.

Чистый. Белый. Как будто вопрос о моей личности уже ждал только аккуратного заголовка.

— Позицию по чему именно?

— По возврату договора к стандартной редакции скрижали. И отдельно — по вашему статусу как Старшего толкователя.

— Моему статусу, который Дриан поставит под сомнение.

— Да.

— Потому что я не та Эленора, которую все знали.

Маркеран смотрел прямо. Без обвинения и защиты.

Просто место, оставленное для ответа. Он вообще слишком хорошо умел оставлять места. В документах, в разговоре, в тишине. Туда постоянно хотелось что-нибудь вписать.

Опасный навык для мужчины с доступом к родовой скрижали.

— Лорд Эйт, — произнесла я ровно. — До слушания нам нужно доказать, что подмена пункта нарушает волю скрижали, а не обсуждать метафизику моей головы.

— Согласен.

Слишком быстро. Я прищурилась.

— Вы специально дали мне уйти от ответа.

— Вы специально ушли.

— Это был рабочий манёвр.

— Я так и понял.

Печать перестала хрустеть.

— Ой, — сказала она тоненько.

— Что «ой»?

— Ничего. Просто вы оба сейчас разговариваете не как стороны договора.

Я взяла чашку.

— Печать, иногда древнему артефакту полезно молчать.

— Мне триста семьдесят лет. Я пробовала. Скучно.

Мы прожили так ещё несколько минут. Не расследовали. Не спорили. Не вытаскивали из архива новые смерти за красивые формулировки.

Странный опыт. Почти незаконный.

Потом чистый лист у моего локтя снова стал белее, чем прилично. Работа вежливо напомнила о себе: отдых отдыхом, а Дриан сегодня не придёт с пирогом и раскаянием.

Маркеран поднялся и начал собирать посуду. У этого мира было много проблем, но лорд-арбитр с деревянным подносом неожиданно входил в список тех, которые я не умела классифицировать.

Он поставил чашки на край подноса. Булку с обгрызенным сахарным краем оставил Печати.

— Процессуальное обеспечение свидетеля, — пояснил он.

Печать гордо прижала булку к себе.

— Арбитр обучаем.

— Не злоупотребляйте, — сухо сказал Маркеран.

Он взял поднос, но у двери остановился.

Я уже тянулась к чистому листу, к безопасной территории формулировок, когда он произнёс:

— Леди Лидская.

— Да?

Маркеран не обернулся полностью. Только чуть повернул голову.

— Если вы окажетесь не той, за кого я вас принимаю, я хочу узнать об этом не от Дриана, а от вас.

Чистый лист вёл себя вызывающе.

Лежал на столе, белый, ровный, без единой помарки, и всем своим видом сообщал: ну давай, Старший толкователь, объясни суду, почему ты имеешь право быть собой.

Очень наглый лист.

В моей прошлой жизни такие листы назывались «проект процессуальной позиции». В этой — «ходатайство о возврате брачного договора к стандартной редакции родовой скрижали». Суть не менялась: нужно было взять чужую пакость, разложить её на формулировки и сделать так, чтобы пакость сама расписалась в собственном существовании.

Я обмакнула перо. Рука была чужая, рочерк — тоже. Работа, к счастью, узнавалась.

Работа была милосерднее людей. Ей не требовалось знать, насколько я настоящая. Держит формулировка удар — значит, пальцы годятся.

А через несколько часов удар будет не по бумаге. По мне.

Печать сидела у чернильницы и смотрела на меня с видом маленького преподавателя, который уже знает, где студентка ошибётся, но хочет насладиться процессом.

— Не пыхти, юристочка.

— Я не пыхчу.

— Чернила дрожат.

— Это у чернил характер слабый.

Печать щёлкнула зубцами.

— Пиши.

Я написала заголовок:

Ходатайство о признании недействительным изменённого пункта двадцать один-четыре брачного договора рода Эйт.

Печать подползла ближе.

— Нет.

Я остановилась.

— Что значит «нет»?

— Значит, плохо.

— Аргументированнее.

— С удовольствием. «Признать недействительным» — это просить арбитра спорить с уже случившимся. Дриан скажет: изменение было внесено, скрижаль молчала, свидетели не возражали. И начнёт таскать тебя по процедуре.

Я посмотрела на заголовок. Неприятно, когда восковая монета права.

Особенно если она права тоном старшего партнёра перед дедлайном.

— Тогда как?

Печать важно приподнялась.

— Вернуть к стандартной редакции скрижали.

Я не сразу ответила.

Я услышала смысл не сразу. «Вернуть» било точнее, чем «отменить»: мы не просили милости, мы требовали нормальную редакцию.

Не мы нападаем, а восстанавливаем порядок. Дриан из спорщика превращается в того, кто должен объяснить, почему стандартная редакция хуже подложной.

— Параграф тебя задери, — прошептала я. — Это меняет всё.

— Я триста семьдесят лет не в кошельке грелась.

— Вы только что звучали как юридический консультант.

— Я и есть юридический консультант. Просто компактная.

Компактная консультантка с зубцами по краю. В прежнем мире за такую услугу выставляли бы почасовой счёт и отдельную строку «за укусы».

Я зачеркнула заголовок. Аккуратно, c уважением к проигранной формулировке. Иногда плохая первая версия нужна только затем, чтобы на её могиле выросла приличная вторая.

Написала заново:

Ходатайство о возврате пункта двадцать один-четыре к стандартной редакции Скрижали рода Эйт.

Печать довольно зашуршала по бумаге.

— Уже лучше.

— Не хвалите слишком горячо, я могу расслабиться.

— Не бойся. Не дам.

День за окнами устал, но ещё не сдался. Слуги успели принести воду, свежие чернила и уйти так тихо, будто кабинет сам производил порядок в рамках родовой обязанности. На столе лежали свиток, перо, мои черновики, выписки из договоров и список из сорока четырёх строк.