Она требовала привычной боли, потому что неизвестность сводила ее с ума. Доброта тирана была для нее изощренной, садистской пыткой. Я не мог больше стоять на месте. Я видел, как она ломается прямо у меня на глазах, рассыпается в пыль от напряжения, которое не могла больше выносить.

— Анечка, послушай меня...

Я сделал шаг к ней. Всего один шаг, инстинктивно вытягивая руки вперед, чтобы показать, что они пусты, чтобы успокоить. Но для нее этот шаг стал решающим. Приближение мужа в момент ее истерики всегда означало только одно. Анна не выдержала. Ее ноги, и без того дрожавшие, подкосились. Она рухнула на пол, но не закричала. Рефлекс выживания сработал безотказно. Она двумя руками вцепилась в свое лицо, с силой зажимая рот, чтобы заглушить рвущиеся наружу рыдания. Она знала: если она будет плакать громко, он ударит сильнее.

Анна сидела на коленях, сжавшись в комок, уткнувшись лбом в стену. Ее тело содрогалось от беззвучных рыданий. Слезы текли по пальцам, капая на ночную сорочку. Это зрелище что-то сломало во мне.

Я подошел к ней. Не стал нависать. Не стал пытаться ее поднять — она бы начала отбиваться. Я медленно опустился на колени прямо напротив нее. Не стал тянуть к ней руки, чтобы обнять. Это было бы насилием над ее личным пространством. Вместо этого просто протянул руку и коснулся ее локтя. Едва ощутимо.

Она вздрогнула, зажмурившись еще сильнее, ожидая, что сейчас эти пальцы сомкнутся, причиняя боль. Но боли не последовало.

— Ты права, — мой голос был низким, хриплым. Он дрожал. Я не пытался скрыть свои эмоции. — Ты во всем права, Аня.

Она замерла. Рыдания на секунду прервались. Она лишь судорожно всхлипнула, не отнимая рук от лица, вслушиваясь в мои слова.

— У тебя есть все причины считать, что это жестокая игра, — продолжил я, глядя на ее сгорбленную фигуру, на дрожащие плечи. — Потому что последние годы я был именно таким.

Я сделал глубокий вдох, заставляя себя произнести те слова, которые этот ублюдок никогда бы не сказал.

— Я был монстром. Был жалким, ничтожным выродком, который самоутверждался за счет самых слабых. За счет тех, кто не мог ответить. За счет тебя и Сони.

Анна медленно начала опускать руки от лица. Ее красные, опухшие от слез глаза вглядывались в темноту, пытаясь разглядеть мое выражение лица в свете луны. Она не верила своим ушам.

Я продолжил:

— Я не ценил то, что у меня было. Превратил вашу жизнь в кромешный ад. Заставил свою жену вздрагивать от каждого шороха, а свою дочь — прятаться по углам. Я отобрал у вас дом и превратил его в клетку. И за это... Аня, клянусь тебе всем святым, что есть в этом мире, за это я себя ненавижу. Ненавижу так сильно, что мне тошно смотреть в зеркало.

Слезы продолжали течь по ее щекам, но в глазах появилось смятение. Тиран не признает своих ошибок. Тиран всегда винит жертву. То, что происходило сейчас, не укладывалось в ее голове.

Я осторожно переместил свою руку с ее локтя на заледеневшие, влажные от слез пальцы. Я не сжимал их, просто накрыл своей ладонью, передавая тепло. Она не отдернула руку.

— В тот день, когда вы пришли с прогулки, я проснулся, — я говорил чистую правду, просто она не могла понять ее буквального смысла. — Проснулся и увидел, во что превратился. Я увидел ваши глаза и понял, что если не остановлюсь прямо сейчас, то потеряю вас навсегда. Это не игра, Аня. Я не ищу поводов. Не собираюсь отбирать у тебя Соню. И я никогда, слышишь меня, больше никогда в жизни не подниму на тебя руку и не повышу голос. Я хочу измениться. Хочу все исправить.

Аня издала тихий, надломленный звук, похожий на стон. Она замотала головой.

— Я не верю... — прошептала она пересохшими губами. — Не могу верить...

— Я знаю. И я не прошу тебя верить мне прямо сейчас. Доверие не купить никакими деньгами. Я растоптал его, и мне придется собирать его по крупицам. Месяцами. Годами, — я глубоко вздохнул. Настало время для самого главного. Для якоря, который удержит ее рассудок на плаву. — Но я хочу, чтобы ты знала одну вещь. Условие, которое я ставлю сам себе. Если у меня не получится, или если ты поймешь, что, несмотря на все мои усилия, ты больше не сможешь меня простить. Если я не смогу вернуть ваше доверие и любовь... я уйду.

— Ч-что… — Анна вздрогнула, ее глаза расширились.

— Я соберу свои вещи и исчезну из вашей жизни, — пообещал я. — Перепишу эту квартиру на тебя и Соню. Оставлю вам все деньги, которые у меня есть, все счета. Буду оплачивать вашу жизнь до конца своих дней. Вы сможете жить, ни в чем не нуждаясь, и больше никогда не увидите моего лица. Это не угроза, Аня. Это моя гарантия твоей безопасности. У тебя есть выход. Ты больше не в клетке.

Анна сидела на полу, неподвижно глядя на меня. Ее губы были приоткрыты. Мозг пытался найти подвох в этом предложении. Но его не было. Я давал ей то, чего она была лишена все эти годы — право выбора и финансовую независимость, подкрепленную абсолютным отречением от власти.

Тишина затягивалась. Я чувствовал, как бешено колотится мое сердце. Я выложил на стол все свои карты. Вывернул душу наизнанку перед этой изломанной женщиной. И вдруг что-то произошло.

Невидимая стена из страха, паранойи и ожидания удара, разделявшая нас, дала трещину. Анна посмотрела на мою руку, которая все еще лежала поверх ее пальцев. Затем подняла взгляд на мое лицо. Ее губы дрогнули. Лицо исказилось.

Она не выдержала. Издала громкий, горький, разрывающий душу всхлип, окончательно разрыдавшись. Но не отстранилась от меня. Внезапно, резким, порывистым движением, словно бросаясь с обрыва в ледяную воду, Анна подалась вперед. Она рухнула на меня. Ее руки судорожно вцепились в ткань моей футболки на груди. Она уткнулась лицом в мое плечо, пряча свое заплаканное лицо, и зарыдала в голос.

Я оцепенел. Мое тело на секунду превратилось в камень. Женщина, которая готова была умереть от страха при звуке моих шагов, сейчас искала во мне защиту от того самого кошмара, которым я для нее был. Это была чистая, обнаженная человеческая нужда в тепле.

Глаза обожгло влагой, и на этот раз я не стал ее сдерживать. Одна скупая слеза скатилась по моей щеке. Я медленно, очень бережно, словно боясь сломать ее хрупкие кости, поднял руки. Обнял ее.

Моя правая рука легла ей на спину, между лопатками, мягко прижимая к себе. Левой рукой я коснулся ее затылка, зарываясь пальцами в волосы, поглаживая их так, как гладят напуганного ребенка.

— Я здесь... — прошептал я ей в макушку, чувствуя, как моя футболка стремительно намокает от женских слез. — Все закончилось, Анечка. Никто больше тебя не обидит.

Она плакала долго. Вздрагивая, цепляясь за меня так, словно я был единственным плотом посреди бушующего океана. А я сидел на холодном полу темной кухни, вдыхал запах ее волос, слушал ее рыдания и крепко прижимал к себе свою жену.

Кошмар прошлого был мертв. Впереди нас ждала долгая, тяжелая работа по восстановлению разрушенного мира. Но прямо сейчас, в этих робких, отчаянных объятиях посреди битого стекла их прошлой жизни, рождалась надежда.

Мы были готовы начать сначала.

Глава 8

Солнечный луч, наглый и по-весеннему яркий, пробился сквозь щель между жалюзи и ударил мне прямо в закрытые глаза. Я поморщился, попытался отвернуться к стене, но тело отозвалось тупой, ноющей болью. Шея затекла так, словно всю ночь я спал на кирпичах.

Я с трудом разлепил глаза и несколько секунд просто смотрел на корешки книг в дубовом шкафу. Кабинет. Кожаный диван. Я медленно сел, свесив ноги на пол, и потер лицо ладонями. Память возвращалась неохотно, урывками, но, когда плотина прорвалась, события прошедшей ночи обрушились на меня лавиной.

Темная кухня. Запах остывающего кофе. Бледное, похожее на маску призрака лицо Анны. Ее шепот, полный ужаса: «Кто ты?.. Что это за игра?» А потом — срыв. Тот момент, когда она рухнула на колени, закрывая рот руками, чтобы я не услышал ее рыданий.