Мне и так трудно дышать из-за того, как Беккет называет меня своей женой, когда рядом нет детей. Последнее, что мне нужно, — остаться с ним наедине в спальне. Даже присутствие его братьев не служит достаточным буфером. Он это ясно дал понять всеми своими рыками и тяжелыми взглядами.

Я не могу понять, игра это или нет. Половину самых сбивающих с толку фраз он бросает, когда мы вдвоем. Когда никого не нужно убеждать. Я этого не понимаю и времени разбираться нет. Сейчас на меня уставились семеро детей, пытаясь понять, что вообще происходит. Одна подруга вот-вот прикончит моего босса еще до окончания этой временной истории, а другая уверена, что это мое чертово «долго и счастливо». Или просто пытается устроить мне личную жизнь.

Вот над этим ей бы и поработать. С кем-нибудь другим, разумеется. И не раньше, чем закончится брак.

Боже. Во что я вообще ввязалась?

Как и обещал Беккет, в фургоне немного вещей, так что я веду его наверх, пока его братья хватают все, что могут. Дилан идет впереди и каждые несколько секунд улыбается через плечо. Одна из тех дьявольских улыбок, когда мне и знать не хочется, о чем она думает, и очень хочется. Я бы увидела в ситуации юмор, если бы сама не была объектом насмешек.

— Это наша ступенька. Мы зовем ее Триппи, — говорит Дилан, перепрыгивая сломанную ступень.

— Триппи, — бормочет Беккет.

Он так близко, что я почти чувствую его слова у себя на шее.

— Мы с Шейлой живем внизу. Если двери ходуном ходят, не стучись, — смеется она.

Наверху она оборачивается. Серьезное выражение на ее обычно веселом лице кажется чужим.

— А если увидишь носок на двери, не заходи.

— Как, ради всего святого, вообще можно заняться чем-то в этом доме, когда вокруг бегают дети? — ворчит он.

Я ахаю и бросаю на Дилан взгляд в духе «святые небеса, мой босс только что это сказал».

— Нужно проявлять изобретательность, но это возможно.

Она подмигивает ему, разворачивается на пятках и уходит по коридору.

Когда он выходит на площадку рядом со мной, мне трудно даже смотреть на него, но боковым зрением я замечаю, как его щеки розовеют.

— Прости, это было… Блять, — бормочет он.

— Я это слышала! — кричит одна из близнецов.

— Я тебе переведу, — отвечает Беккет, уже доставая телефон. — Вокруг одни дети. В этом доме точно никаких «уток» не будет.

Я хохочу от души.

— Ну, хорошо, что это против правил, да? — дразню его.

Он слишком долго меня разглядывает. Улыбка все еще на лице, в глазах тепло.

— Да.

— Эй, куда это ставить? Оно чертовски тяжелое, — орет снизу Гэвин.

— Мы будем богаты, — напевает Коллет.

— Беккет! — кричит Гэвин.

— Шейла! — кричу я.

— Девочки, может, пойдем подышим свежим воздухом? — предлагает она.

— Можно в парк, тетя? — это Финн. — Пожалуйста. И можно я возьму свой бластер?

Со всех углов дома раздается хором:

— Нет!

Я вздрагиваю, когда понимаю, что Беккет тоже присоединился.

Он все еще смотрит на меня, губы приподняты в улыбке, которая встречается все чаще. От этого взгляда я буквально таю. Он не может так улыбаться мне. И так идеально ладить с моими детьми. Он здесь всего тридцать минут, а уже очевидно, что все это — рецепт катастрофы.

Моя жизнь и так сплошная катастрофа. Не нужно добавлять еще.

— Это комната Лив, — говорит Дилан с конца коридора.

На звук ее голоса я моргаю, отгоняя мысли, и захожу следом. Я стараюсь не замечать, как сжимается живот, когда Беккет переступает порог моего маленького убежища. Засунув руки в карманы, он осматривает комнату, задумчиво сжав губы.

Я пытаюсь посмотреть на нее его глазами. Полуторная кровать с простым белым покрывалом и кучей подушек в нескольких оттенках нежно-розового. На деле каждую ночь снимать подушки с кровати — та еще морока, так что чаще всего я просто сдвигаю их в сторону. К утру в моей постели обязательно оказывается кто-нибудь из детей, и подушки в итоге валяются на полу.

Глупо, насколько я к ним привязана, но Дрейк никогда не позволял мне такого. Серьезно, кто вообще злится из-за декоративных подушек?

Так что, когда мы расстались, я взбунтовалась. Не романами на стороне и не шопинг-загулами. Нет. Я завалила кровать таким количеством подушек, что верхнюю половину матраса почти не видно. Вот она, моя дикая сторона.

Беккет проходит глубже в комнату, разглядывая планировку, и вдруг меня прошибает холодный пот. Я в ужасе, что он откроет ящик маленькой прикроватной тумбочки, возле которой стоит. Почему? Понятия не имею. Он пустой. От детей ничего не скроешь, так что никаких взрослых игрушек там нет.

Господи, а когда я вообще в последний раз пользовалась взрослой игрушкой? Или испытывала оргазм?

Эта мысль тут же цепляет другую, и щеки вспыхивают. Воспоминание о том, как я проснулась обнаженной. Рядом с моим очень, очень обнаженным боссом.

Обнаженной. И замужней. Это важно.

Словно слыша мои мысли, Беккет оборачивается и внимательно смотрит на меня. Его зеленые глаза пылают такой интенсивностью, что жар с моих щек разливается по всему телу.

Мы что, закрепили наш брак? И если да, то какого черта я этого не помню? По справедливости, у меня должны быть эти воспоминания — чтобы прокручивать их в голове, когда у меня наконец появится отдельная комната, уединение и парочка игрушек.

Кого я обманываю? Если бы я помнила ту ночь, мне никакая игрушка не понадобилась бы. Одной минуты и моей руки с образами того, как Беккет входит в меня, хватило бы с головой.

— Уютно, — бормочет он, останавливаясь у кроватки Аделины.

Шей помогла мне передвинуть ее в угол, потому что детская теперь станет спальней Беккета.

Когда я поворачиваюсь к гардеробной, ведущей в его часть, живот неприятно переворачивается.

Я вся взвинченная, стою здесь с этим мужчиной, а моя мерзкая лучшая подруга молча наблюдает за нами из дверного проема, будто точно знает, что происходит.

— Твоя комната там. Прости, отдельного входа нет… и двери тоже.

Он проводит языком по нижней губе и одаривает меня одной из этих чертовых улыбок, глаза искрятся.

— Ты поселила меня в шкафу?

Дилан смеется.

— Нет, глупыш. Там раньше спала тетя Луиза. Кровать застелена ее простынями и всем таким, — шепчет она, будто делится страшной тайной. — Делия очень трепетно относится ко всему, что связано с тетей, так что не меняй их.

Лицо Беккета мрачнеет, и я сжимаю губы, чтобы не расплыться в улыбке.

— Не переживай, — добавляет она. — Мы постирали их после того, как она умерла.

У меня вырывается смешок, и я маскирую его кашлем в сгиб локтя. Дилан тем временем сохраняет каменное выражение лица, а Беккет выглядит совершенно убитым.

— Куда это ставить? — спрашивает Брукс из коридора, похлопывая по огромному матрасу, который они с Гэвином каким-то образом затащили наверх.

— Эм… — сердце дергается в груди. Этому матрасу никак не влезть в новую «комнату» Беккета, если ее вообще можно так назвать. — Может, пока просто прислонить к стене?

Гэвин заходит в комнату, оглядываясь.

— Дом потрясающий. Обожаю все эти мелкие детали.

— Спасибо. Мы как раз показывали Беккету его комнату.

Гэвин вопросительно приподнимает бровь, потирая ладони.

— Которая, очевидно, вот эта. Потому что мы с Лив женаты, — выпаливает Беккет и неловко обхватывает меня за талию, притягивая к себе.

Гэвин запрокидывает голову и хохочет.

— Ну да. А я тогда Далай-лама. Что скажешь, Дил? — он поворачивается к моей подруге. — Даю выходные, прежде чем мой брат сломается и заявится ко мне, умоляя пустить его пожить.

С таким хмурым видом, который совершенно не вяжется с ее вечной жизнерадостностью, Дилан скрещивает руки на груди.

— А я думаю, что они будут совершенно счастливы. Потому что твой брат безумно влюблен в мою лучшую подругу.

Она смотрит Беккету прямо в глаза.

— И, по-моему, так было всегда.

Пальцы Беккета впиваются мне в бок, и мне приходится вывернуться из его хватки, чтобы не дать безумию Дилан задержаться в этом пространстве. Я не верю в ее магические способности, но она вечно твердит, что если что-то послать во вселенную, вселенная откликнется. Последнее, чего я хочу, — чтобы вселенная решила, будто я умоляю Беккета полюбить меня.