Олигархи, еще недавно ощущавшие себя подлинными хозяевами страны, присмирели, а теперь, страшась разделить участь тюремного сидельца Михаила Ходорковского, либо уже выехали, либо подумывают о выезде за пределы страны.

Россия, на которую в мире уже привыкли смотреть как на послушного сателлита США, вдруг все чаще стала заявлять о своей самостоятельной позиции на международной арене, и к ее голосу вынуждены прислушиваться даже ведущие державы планеты.

А что важнее для судеб страны — конкретные меры, которые сегодня принимаются, а завтра могут быть пересмотрены, или тенденция, определяющая направление развития исторических процессов, которую бывает трудно, а то и невозможно переломить? Конечно, тенденция.

Когда говорят, что Путин напоминает Горбачева, то забывают добавить: Путина можно назвать «Горбачевым наоборот».

Горбачев говорил: «Больше демократии, больше социализма!», а сам делал все возможное для разрушения социалистического строя.

Путин говорит, что он приверженец общечеловеческих ценностей, многопартийности, гражданского общества, а проводит политику укрепления государства, которая, по сути, отрицает эти ценности.

Тут нужно внести ясность в понимание того, что такое гражданское общество, потому что многие патриоты употребляют этот термин, не вникая в его исторически сложившееся содержание.

Гражданское общество — это общество частных собственников, независимых от государства, то есть буржуазное общество.

Для чего в России вводился институт частной собственности? Для разрушения России.

Политика Ельцина — Гайдара была направлена на то, чтобы вывести из-под контроля государства все, что только можно. В итоге государство все больше напоминало «дырку от бублика».

Путин восстановил вертикаль власти, повысил зарплату чиновникам, которые получают полномочия контролировать частный бизнес, ввел «басманное правосудие», когда суд исходит не из абстрактной законности и степени красноречия находящегося на скромном окладе государственного обвинителя и щедро оплачиваемых бизнесом адвокатов, а из интересов государства. То есть фактически речь идет о восстановлении номенклатуры.

Есть такая чеканная формулировка: советский строй был бюрократическим по форме и идеологическим по содержанию. А идеологией было служение государству и народу и готовность ради них принести себя в жертву. Это — традиционное русское понимание обязанностей гражданина, поскольку Россия веками находилась на положении осажденной крепости или подвергалась опасности нашествия извне. Этот русский образ жизни наши старые историки называли боевым строем.

Гражданское общество абсолютно несовместимо с сохранением России, для которой характерно общество граждан, то есть людей, воспринимающих как свою кровную высшую ценность не частную собственность, а государство.

Путин не рвался к вершине власти. Когда Ельцин впервые предложил Путину стать его преемником, Путин сказал: «Знаете, Борис Николаевич, если честно, то не знаю, готов ли я к этому, хочу ли я, потому что это довольно тяжелая судьба». Но когда Ельцин по телевидению объявил о Путине как премьере, то сказал о нем как о будущем возможном президенте. Сразу после этого на вопросы журналистов Путин отвечал: «Раз президент сказал, то я так и сделаю».

А чего хотел Путин, принимая пост премьер-министра? По его словам, спасти страну от распада.

Бывший в то время председателем Государственной думы Геннадий Селезнев, узнав о назначении Путина премьером, спросил его: «Зачем же они с вами это сделали? Они же на вас крест поставили». Это было едва ли не единодушное мнение политиков. Человек, назначенный премьером на фоне только что начавшейся агрессии в Дагестане, да еще объявленный самим Ельциным его преемником, — это, по их мнению, деятель конченый. А как воспринял ситуацию Путин?

«Я как бы внутренне для себя решил, что все, карьера на этом, скорее всего, закончится, но моя миссия, историческая миссия — звучит высокопарно, но это правда — будет заключаться в том, чтобы разрешить эту ситуацию на Северном Кавказе... Сказал себе: бог с вами, у меня есть какое-то время — два, три, четыре месяца, чтобы разбабахать этих бандитов. А там уж пусть снимают».

Вот это и есть русское понимание службы: «раньше думай о Родине, а потом о себе». Сделай то, что ты обязан делать, а там видно будет.

Ситуацию Путин оценил так:

«Понятно было, что бить надо там, в Чечне, по базам... Еще в 1990—1991 годах я точно знал, что при том отношении к армии, которое сложилось в обществе, к спецслужбам, особенно после распада СССР, страна окажется уже очень скоро на грани развала».

Значит, десять лет Путин знал, что политика Ельцина ошибочна.

«... Что такое сегодняшняя ситуация на Северном Кавказе и в Чечне? Это продолжение развала СССР. Ясно же, что это когда-то надо останавливать».

Что означают эти слова, если вдуматься? Это осуждение всего курса Ельцина.

«Моя оценка ситуации в августе, когда бандиты напали на Дагестан: если мы сейчас, немедленно это не остановим, России как государства в ее сегодняшнем виде не будет. Тогда речь шла о том, чтобы остановить развал страны... Я был убежден, что если мы сейчас не остановим экстремистов, то через некоторое время нам грозит вторая Югославия на всей территории Российской Федерации, юго-славизация России...»

Но почему бы не признать независимость Чечни и не отгородиться от нее санитарным кордоном?

«Это бессмысленно и невозможно... Чечня не ограничится только независимостью самой Чечни. Она будет использована как плацдарм для дальнейшего нападения на Россию.

Ведь началась же агрессия. Они накопили там силы и напали на сопредельную территорию. Для чего ?Для того, чтобы защитить независимость Чечни? Конечно, нет. Для того, чтобы отторгнуть дополнительные территории».

И что было бы, если бы в тот момент мы признали независимость Чечни?

«Ситуация стала бы уже совсем другой. Сегодня все признают, и правильно делают, что необходимо соблюдать территориальную целостность России, и не оказывают официальной поддержки террористам и сепаратистам. А если бы мы согласились на их самостоятельность, то нашлось бы немало стран, которые признали бы Чечню и в тот же день начали оказывать ей крупномасштабную и абсолютно официальную поддержку. И наши действия уже рассматривались бы как агрессия, а не как решение внутренних проблем... Мы начали борьбу не против самостоятельности Чечни, а против агрессивных устремлений, которые начали нарождаться на ее территории...

Вот захлестнуло бы Дагестан — и все. Кавказ отошел бы весь... а потом вверх по Волге — Башкортостан, Татарстан — это же направление вглубь страны... Нам не хватило бы никаких вооруженных сил, если бы конфликт пошел дальше. Нам пришлось бы объявлять призыв резервистов и их отправлять воевать. Началась бы настоящая крупномасштабная война.

Нам пришлось бы согласиться на раздел страны. Немедленно появились бы недовольные лидеры отдельных регионов, краев — мы не хотим жить в такой России, мы будем самостоятельными. И пошло-поехало».

Но почему Ельцин поддержал эти действия Путина, находившиеся в резком противоречии с его собственным курсом? А что ему оставалось делать?

До выборов было ничтожно мало времени, преемник уже объявлен, и увольнять его невозможно, тем более что и заменить его некем. И Ельцину оставалось только доверять Путину и одобрять принимаемые им решения.

Как видим, решительные действия Путина в тот момент были восприняты в стране положительно, и уходить ему в отставку не пришлось, а президентские выборы показали, что среди действующих политиков достойных конкурентов ему не нашлось.

Он не очень серьезно отнесся к своему назначению преемником. Но взяло верх соображение: «Можно поработать на самом высоком уровне в стране и для страны. И глупо говорить: нет, я буду семечками торговать, или нет, я займусь частной юридической практикой. Ну, потом можно заняться, в конце концов. Сначала здесь поработать, потом там».