— Хорошо. Только не медлите. Можете решать отдельные вопросы с Генеральным штабом,- ответил мне Сталин,-до свидания, товарищ Конев.

— До свидания, товарищ Сталин, — ответил я и положил трубку.

Закончив свой разговор со Сталиным, я вдруг почувствовал, что его время у меня взмокла спина. Нд-а. Хотя я человек совсем из другого времени и не испытываю, благоговения перед Сталиным, подобного тому, которое испытывает мой адъютант (и ещё наверное миллионы людей), но всё же… Разговаривая со Сталиным, невольно чувствуешь себя разговаривающим с самой историей. Не больше не меньше. А с историей не поведёшь себя фамильярно. Если конечно ты не конченый идиот.

После разговора с Верховным Главнокомандующим, я пару минут постоял над картой, а затем словно спохватившись, поднял трубку телефона. Услышав в ней голос Соколовского произнёс:

— Василий Данилович, срочно зайди ко мне. И прихвати Германа Капитоновича.

Соколовский появился в моём кабинете буквально спустя минуту. Вслед за ним вошёл и Маландин.

Так, товарищи генералы, только,что у меня состоялся разговор с Иосифом Виссарионовичем, — известил их я, оповестив затем о содержании разговора.

— Значит 24-ю и 43-ю армии всё же передают нам?- спросил Соколовский,- с одной стороны это конечно хорошо, особенно в свете твоих предположений о возможности нанесения противником удара на этом направлении, с другой стороны это увеличивает и нашу полосу ответственности и число армий в составе фронта, что безусловно подкидывает работы как тебе Иван Степанович, так и нам — штабу фронта.

— Это значительно увеличивает наши шансы на успешное отражение этого самого удара,- возразил я ему, — а то может ведь и так получится — мы на своём правом фланге будем более или менее справляться со своей задачей, а фашисты прорвутся вдоль Варшавского шоссе и начнут заходить нам в тыл. Неважная тогда выйдет ситуация. Как считаешь Василий Данилович?

В ответ Соколовский развёл руками. Ситуация в самом деле могла выйти неважной.

— Вообще я думаю, что иметь два самостоятельных фронтовых управления на Западном направлении, да ещё в складывающейся ситуации — это не самое лучшее решение,- заметил я,- нет возможно в своё время оно и было адекватным, но сейчас сохранение такого порядка вещей мне кажется не очень правильным. На мой взгляд куда целесообразнее было бы ликвидировать Резервный фронт как самостоятельное оперативное объедение, с передачей части его сил нам — Западному фронту, с выводом оставшейся части в резерв Ставки. Уверен,что наверху рано или поздно придут к такому же выводу.

— Значит вы сейчас поедете к Семёну Михайловичу? — спросил меня Маландин.

— Да. А уже потом направлюсь прямиком прямо в войска. А то чую,что засиделся я в штабе. Начну с посещения хозяйств Лукина и Хоменко.

Я выглянул в приёмную и посмотрев сидящего за столом Никодимова, который,что-то писал с сосредоточенным видом сказал ему:

— Так, старший лейтенант, через двадцать минут нам надлежит выехать в штаб Резервного фронта. Всё понял?

— Так точно, товарищ генерал- полковник,- ответил мне Никодимов,- через двадцать минут всё будет готово.

— Ну я рассчитываю на это,- ответил я ему и вернулся обратно в кабинет.

Наклонившись в очередной раз над картой я не удержался и хмыкнул. Ржевско — Вяземский оборонительный рубеж, который я обещался удерживать состоял из двух полос. Из них более или менее до конца была оборудована лишь первая. А, что касается второй, то она ещё была очень далека от завершения. Опираясь на неё можно было строить оборону которая носила бы лишь очаговый характер. Впрочем я рассчитывал на то обстоятельство,что когда немцы дойдут до второй полосы, погодные условия волей — неволей, окажутся моим союзником. И тогда мне останется придерживаться того же самого образа действий, которого придерживался Георгий Константинович Жуков в должности командующего Западным фронтом. Наступившая распутица очень сильно ограничила мобильность немцев, они могли наступать лишь вдоль дорог и именно на этих направлениях Жуков концентрировал свои прямо скажем немногочисленные силы, тормозя продвижение противника к Москве. Тогда такая тактика сработала. Я очень надеялся, что она сработает и сейчас.

Естественно я даже пока не заикнулся о том,что считаю полностью невозможным окончательно и бесповоротно остановить наступление врага на рубеже Ржевско — Вяземской линии. Я прекрасно понимал тот факт,что при сложившемся соотношении сил, мои войска рано или поздно будут вынуждены оставить её. Моей целью было во — первых, избежать окружения, а во — вторых, задержать немцев на Ржевско- Вяземском рубеже как можно на больший срок, сбив тем самым темп его продвижения на восток. В дальнейшем я рассчитывал более или менее спокойно отвести свои войска на Можайскую линию. Вполне возможно,что опираясь на неё мне удалось бы окончательно стабилизировать фронт в Подмосковье к концу октября месяца. При таком положении вещей совершенно не факт, что состоялся бы второй раунд немецкого наступления на Москву в ноябре месяце. Да и наше контрнаступление могло начаться значительно раньше при совсем иной конфигурации фронта. И соответственно иметь для группы армий «Центр» куда более тяжёлые последствия. В общем предотвращение Вяземской катастрофы, могло, в дальнейшем резко изменить весь ход событий на Московском направлении.

Ровно через двадцать минут Никодимов заглянул в мой кабинет.

— Товарищ генерал — полковник, ваша машина к выезду готова,- обратился он ко мне.

— Очень хорошо,- ответил я ему,- а какая на улице стоит погода?

— Хорошая, товарищ генерал- полковник, настоящее бабье лето!

— Хорошая говоришь? Ну тогда оденусь полегче. Обойдусь без шинели. Ну,что пошли?

Уже в машине я спросил Никодимова:

— Слушай, старший лейтенант, а как тебя зовут? Какое у тебя имя?

— Игорь.

— Прекрасное имя! А каково твоё социальное происхождение?

— Так уже говорил вам, товарищ генерал — полковник, мама учительница, а папа бывший офицер.

— Ну про твою маму я помню, как и про дедушку — земского врача. А вот твой отец из каковских будет?

Никодимов помедлил, помедлил, а потом произнёс:

— Из дворян.

— Вот как! Это,что же получается? Мой адъютант, классово чуждый элемент?

— Товарищ генерал — полковник! — Никодимов повернулся ко мне и его лицо даже покраснело,- мой отец из бедных дворян. Он уже никаких поместий не имел. Ещё его дедушка полностью разорился! Он сразу перешёл на сторону революции! У него есть наградное оружие!

— Ладно не переживай так. Из дворян или из крестьян- какая теперь разница! Главное честно исполнять свой воинский долг. Понял Никодимов? Товарищ Ленин, тоже из дворян происходил. Что не помешало ему стать вождём пролетарской революции.

Сказав это я задумался. Сколько в своей первой жизни я видел перевёртышей! Которые пока была власть КПСС хвалились своим «истинно пролетарским происхождением», а как только она эта власть рухнула, стали старательно выискивать в своей родословной аристократов.

— У меня были сложности при приёме в комсомол,- продолжал Никодимов,- вдруг вспомнили,что мой папа, происходит из социально чуждых элементов. А то,что он инвалид гражданской войны и воевал совсем не за Колчака, почему -то сразу забыли.

Видимо своим вопросом я задел больное место в душе парня. Осознав это я испытал чувство досады.

Ладно, Игорь, — сказал я ему,- хватит о грустном. Обстановка не располагает. После войны решим, кто был прав, а кто виноват. И при каких обстоятельствах. А сейчас у нас полно дел.

Пока мы находились в пути я размышлял о том странном времени в котором оказался то ли волей случая, то ли по действию каких -то неведомых мне сил.

Оно (это время) очень и очень существенно отличалось от того, в котором родился, вырос и дожил до шестидесяти с лишком лет я. В общем -то я вырос и сформировался в эпоху так называемого «застоя» — который пришёлся на семидесятые и первую половину восьмидесятых годов двадцатого столетия. Определение этой временной эпохи как «застойной» пошло в широкие массы в период горбачёвской перестройки. Слово это имело безусловно негативный смысл (если вспомнить, что с самого своего начала, эта самая пресловутая «перестройка» подавалась, как продолжение Октябрьской революции, а Горбачёв, как верный последователь Ленина, призванный освободить социализм от деформаций всякого рода). Но тем не менее для эпохи правления Леонида Ильича Брежнева (который сейчас всего — навсего секретарь обкома, и никто ещё, как и он сам не догадывается о том,что всего через двадцать с небольшим лет он встанет во главе огромной страны) было присуще ощущение некоего покоя и стабильности, напрочь исчезнувшее после 1985 года.