Датировка склепа в Спате является очень важным вопросом истории Аттики. Некоторые предметы из сохранившегося инвентаря продолжают традиции микенского погребального круга А, относящегося к 1600—1500 гг. до н. э., тогда как самые поздние находки относятся уже к позднеэлладскому III периоду, т. е. ко второй половине XIII в.[489] Принимая во внимание и то, что усыпальница в Спате дважды расширялась (путем прибавления второй и третьей камер), можно предположить, что изучаемый склеп находился в употреблении около 200—250 лет, вероятно с конца XV по XIII в.

Инвентарь и архитектура склепа в Спате доставляют важные сведения по истории ахейской сельской знати.

Остатки богатого вооружения говорят о том, что некоторые члены этой семьи принадлежали к военной знати (lavos), занимавшей второе место после басилеев в ахейском войске.

Семья, хоронившая своих покойников в склепе в Спате, принадлежала к самым зажиточным кругам сельского населения.

Рассмотренные археологические источники из Зигуриеса и Спаты показывают, что в XIV—XIII вв. до н. э. сельская знать составляла преуспевающий слой ахейского общества.

Если обратиться к погребениям широких слоев деревенского населения, то можно заметить, что могильная архитектура здесь та же, что и у зажиточных слоев. Это склеп с дромосом, выбитый в материковом камне. Но характер погребальных даров здесь иной.

Содержимое зигуриесских склепов XXXIII и XXXV помогает определить материальный уровень крестьянской семьи. Инвентарь обоих зигуриесских склепов оставляет впечатление обыденности и заурядности по сравнению с вещами из богатых сельских усыпальниц.[490] Видимо, земледелец-общинник имел достаточно устойчивое хозяйство, которое позволяло ему не только прокормить себя и семью, но обзаводиться также добротными необходимыми предметами, однако не больше. Остальные результаты его труда шли на содержание местных правителей и «рожденных Зевсом» царей.

Несомненно, в ахейской деревне был и еще слой населения — наиболее бедные общинники, имевшие очень мало земли или совсем не имевшие и добывавшие средства к существованию тем, что нанимались на работу к богатым землевладельцам. Этот разряд, представители которого в эпосе именуются фетами (получали плату натурой: хлебом, одеждой, посудой и т. д.), оставил о себе очень скромные свидетельства. Можно думать, что простые неглубокие могилы, иногда с каменным ящиком, иногда без него, и были последними жилищами представителей этой низшей категории свободного ахейского населения. Отсутствие сколько-нибудь ценных предметов в этих могилах достаточно красноречиво рассказывает о бедности их владельцев.

Изложенные выше материалы показывают, что в ахейской деревне XV—XIII вв. разрыв между различными группами населения в социальном отношении был уже достаточно велик. И хотя в деревне внешние формы этого процесса не достигали такого яркого выражения, как в городе, значение его для истории всей страны было огромным.

Инвентарь погребений знати и простого народа говорит о том, что деревенское население широко пользовалось покупными изделиями, в том числе и привозными. В те времена внутренняя торговля в сельских местностях была сравнительно широко развита.

К сожалению, облик ахейского земледельца известен еще не полностью. Изображения на некоторых произведениях искусства (например, на амиклейском кубке II) позволяют сделать вывод, что сельский юноша знатного рода мало чем отличался от богатого горожанина. Он обладал такой же стройной, мускулистой фигурой, как и воины-охотники, изображенные на микенских клинках. Видимо, в представлениях ахейских художников большой разницы между сельской и городской знатью не было.

Имущественное расслоение и развитие торговли свидетельствуют о том, что населявшая ахейскую деревню сельская (территориальная) община прошла уже довольно большой путь развития. К этому времени основной проблемой в жизни деревни становится вопрос о собственности на землю. Согласно пилосским документам, верховным собственником земли был народ, т. е. в изучаемое время господствовала общинная собственность на землю с разделением земли между земледельцами. В гомеровском эпосе встречается обозначение земельного участка термином κλήρος, указывающим на практику жеребьевки при разделе пахотных земель,[491] причем богатые люди упоминаются как «многонадельные».[492]

Территория, принадлежавшая сельской общине, находилась обычно под контролем старейшин деревни. В ахейской Греции общинные старейшины происходили из среды родовой аристократии. Возможно, что во вновь основанных деревнях пост старейшины мог перейти и к человеку из чужого племени, но выделявшемуся своим богатством и деловитостью. Люди, занимавшие общинные должности, имели наиболее благоприятные условия для увеличения своих стад и расширения своих наделов.

Что касается рядовых крестьян-земледельцев, то их положение все еще неясно. В эпосе простой земледелец-общинник занимал почетное место не только за ратные подвиги, но и за умение хорошо пахать и обращаться с животными.[493]

К сожалению, система земельных отношений в деревне не получила сколько-нибудь ясного отражения и в ахейских документах.[494] Судя по некоторым, наиболее точно истолкованным документам, в ахейской Мессении существовало крупное частное землепользование, развивавшееся на землях, пожалованных царем.[495] Обладатели этих земель — tereta — уже не были связаны с местной сельской общиной, они занимали иное положение. Определить, каковы были взаимоотношения общины и крупных держателей типа tereta, в настоящее время еще трудно. Даже относительно краткий обзор данных об ахейской деревне показывает, что от былого единства сельского населения в XIX—XV вв. до н. э. осталось очень мало.

Материалы по истории ахейского города еще очень немногочисленны, однако даже то, что имеется, позволяет сделать вывод о большой роли города в экономической и социальной жизни Греции XVII—XIII вв.[496]

Нам представляется, что в настоящее время уже нельзя сомневаться в существовании городов в ахейской Греции.

Зарождение элементов городской жизни в Греции относится еще к последней трети III тысячелетия. Одновременное появление таких центров, как Лерна и Рафина, показывает, что предпосылки особого выделения некоторых древних родоплеменных центров получили наибольшее развитие в приморских областях страны. После гибели этих центров в XXI—XX вв. до н. э. наступает перерыв, который, возможно, будет заполнен в ходе дальнейших открытий.

Однако уже в XIX—XVIII вв., в среднеэлладский период, внутри страны мы вновь встречаем у ахеян поселение, представляющее собой самый ранний тип города, где жила община во главе с вождем. Здесь же находился и центр ремесленного производства. Такое поселение обнаружено в местности Дорион[497] в северной части Мессении, находившейся на расстоянии 20 км от берега моря, окруженной плодородной равниной.

Интересующее нас среднеэлладское поселение — Дорион-IV (схема 2 [Ошибка: источник перекрёстной ссылки не найден]) — окружено мощной оборонительной стеной толщиной от 1,60 до 3,55 м, длина кольца стен достигает 420 м. Сохранившиеся части стены показывают, что она была сложена из камня. Доступ в укрепление шел через пять ворот или просто проходов.

Общий облик укреплений Дориона-IV создает впечатление, что строители понимали необходимость эффективной обороны для своего жилища. Внутри городище имеет наибольшую длину 138,8 м, ширину — 82,4 м. Здесь было расположено не менее 250 различных помещений, сооруженных одновременно с возведением оборонительных стен. Конечно, между датой возведения отдельных зданий могли быть промежутки в 20-30 лет, однако весь массив поселения относится к одной эпохе, о чем неоспоримо свидетельствует единство плана его застройки. Внутренняя оборонительно-подпорная стена с пятью входами выделяет верхнюю центральную террасу, на которой расположены постройки A1-А60. На нижней террасе акрополя находились постройки, примыкавшие непосредственно к внутренней стороне укреплений, и три довольно просторные свободные площади, служившие, вероятно, местом сборищ жителей, военных упражнений и т. д. Характер планировки построек Дориона-IV отличается некоторой суровостью и единообразием. Техника кладки почти всех помещений идентична, и даже самое крупное здание, которое Валмин склонен назвать дворцом, мало отличается от прочих сооружений. Значительная часть помещений имела хозяйственное назначение. Так, пристенные постройки на западе служили амбарами.[498] Здесь открыто до 20 одинаковых комнат, стены которых сложены из хорошо подобранных или аккуратно выломанных камней. Внутри каждой кладовой находилось по нескольку пифосов, накрытых каменными крышками. В других местах к стене примыкают даже не комнаты, а простые навесы — возможно, помещения для скота. Некоторая часть пристенных сооружений служила жилыми апартаментами.