Так как в гробнице уже побывали грабители, то захоронения в ней были смещены и обломки костей разбросаны но всей камере. Над полом залегал слой темной земли толщиной около метра, который Куруниотис принял за след от погребальных костров.
От погребального инвентаря осталось очень мало — мелкие фрагменты серебряных сосудов, большой пиксиды из египетского фаянса и обломки нескольких глиняных сосудов — как лепных, так и сделанных на гончарном круге. Их формы характерны, как определил Блеген, для керамики среднеэлладского II периода и для позднеэлладского I периода.[163] Лепные сосуды относятся к разряду керамики с матовой росписью и, по-видимому, составляют остаток инвентаря самого раннего захоронения.
Сделанные на гончарном круге вазы относятся к более позднему времени. Таким образом, судя по керамике из фолоса Корифасиона, можно предположить, что в этой камере было несколько погребений в течение XVI столетия. Остатки привезенного из Египта сосуда говорят о том, что царская семья, хоронившая в этой гробнице своих покойников, имела довольно обширные морские связи.
Круглая купольная гробница является, как отметил Блеген, признаком того, что обитатели континентальной Греции были знакомы с конструкцией подземных фолосов еще в конце периода средней бронзы, т. е. в самом начале XVI в. Как нам кажется, Блеген убедительно доказывает, что последовательность среднего и позднего элладских периодов в Западной Мессении такая же, как и в восточной части Пелопоннеса. Поэтому нет оснований предполагать бытование матово-расписной керамики в Пилосе после начала позднеэлладского времени.[164] Добавим, что открытие осенью 1956 г. мирсинохорийского фолоса, возведенного к востоку от Пилоса около 1500 г. до н. э., прямо подтверждает осторожное предположение Блегена. Очевидно, пилосские династы уже в XVI в. возводили фолосы, тогда как в остальных областях Греции еще господствовала старая конструкция в виде прямоугольной грунтовой могилы различной глубины.
Сооружение совершенно необычной и весьма индивидуальной гробницы для покойников из семьи анактов свидетельствует, что «владыки мужей» в Пилосе уже не только считали себя возвышающимися над остальным народом, но активно искали средства для подтверждения и закрепления этого превосходства. Изобретение фолоса в самом начале XVI в. отражает те большие изменения в общественном сознании населения Мессении, которые происходили в предшествующее время. Фолос служил одним из внешних средств, которыми господствующая группа подчеркивала прочность своего главенства.
Столь раннее появление фолоса в Западной Мессении весьма важно и для решения вопроса о происхождении этого вида сооружения. Дискуссия об истоках фолосной конструкции тянется уже давно.[165] Первоначально господствовало мнение о возникновении круглой купольной гробницы по образцу критских фолосов, однако все три упомянутые гробницы на Крите относятся к более позднему времени. Круглые гробницы, строившиеся на Крите, на равнине Мессары, еще в III тысячелетии, не могут быть привлечены, так как они имели или плоское перекрытие, или крышу из тростника.[166] Поэтому все больше утверждается мнение, что фолос является созданием материковых ахеян, выработавших эту конструкцию без каких-либо внешних влияний.[167] Эта точка зрения более правдоподобна: фолос по своей идее является каменным курганом, т. е. наследником простейшего земляного сооружения, возводившегося над могилами вождей еще в эпоху господства родового строя. Курганы насыпались ахеянами в течение всего додорийского времени,[168] и сами фолосы были покрыты всегда небольшой курганной насыпью, закрывавшей верх купола.
Если обратиться к другим областям Греции, то окажется, что там формирование классового общества происходило местами столь же интенсивно, как и в Мессении, местами гораздо более медленными темпами (Эпир, Акарнания).
В Фессалии типичность среднеэлладского облика Лианоклади-III заставляет предположить, что ахейские поселения первой половины II тысячелетия были здесь гораздо многочисленнее, чем это сейчас известно.
Между 1900—1600 гг. до н. э. в Лианоклади существовало поселение,[169] одно из строений которого раскрыто полностью и является простейшим типом мегаронного дома, отвечавшего требованиям крестьянского хозяйства. Здание делилось на две части. В жилой комнате на продольной оси расположен круглый очаг, в кладовой стояли шесть больших пифосов с шарообразным туловом и специальной ножкой для укрепления сосуда в земле. Эти лепные сосуды довольно грубы по качеству, тогда как многочисленная группа обломков также лепной, но расписной керамики отличается лучшими очертаниями и разнообразием геометрического орнамента. Наряду с упомянутой керамикой (встречено большое количество серой среднеэлладской посуды, изготовленной на гончарном круге; часть ваз имеет лощеную поверхность. Многочисленность обиходной посуды вместе со значительными размерами дома (площадь в свету достигает 72 кв. м) наводит на мысль, что дом в Лианоклади-III является образцом зажиточного крестьянского дома Южной Фессалии в XVIII—XVII вв. до н. э. Несколько позднее сооружение сгорело, и над ним еще в XVI в. были устроены захоронения.
Таким образом, в конце III — начале II тысячелетия племенной мир Греции переживал период, глубоких внутренних изменений.
Это было время гибели институтов родоплеменного строя, выразившейся прежде всего в обособлении племенной знати.
Необходимо ясно представлять те условия, в которых происходило это выделение. Основную массу населения составляли земледельцы, живущие чрезвычайно примитивно и вместе с тем консервативно. Весь строй сельской жизни благоприятствовал косному сохранению исконных, прадедовских норм и обычаев, что затушевывало проявление экономического неравенства среди крестьянской массы. Еще большую роль играло то обстоятельство, что в среде сельского населения накопление богатства выражалось сначала лишь в количественном возрастании тех же самых ценностей, которыми владели менее зажиточные и даже бедные общинники. Обладание большим количеством зерна, скота, кож, особенно орудий труда и пахотной земли выделяло зажиточную семью. В этом сказалась специфика сельской жизни далекой древности, сущность которой состояла в повторении человеком одних и тех же трудовых процессов на своем участке земли. Крестьянину нужны были орудия и домашняя утварь добротного качества, умение изготовлять которые передавалось от одного поколения к другому в течение многих столетий.
Зажиточный земледелец на первых порах употреблял свое богатство на приобретение хозяйственного инвентаря, не отличавшегося качественно от таких же предметов в хозяйстве бедного крестьянина.
Должно было пройти очень много времени, прежде чем в ахейском обществе с его натуральным хозяйством не только выработалась привычка господствующей группы подчеркивать свое превосходство употреблением редких вещей, но и возникли материальные условия для этого. Понадобилось время, чтобы ремесленное производство приспособилось к новым требованиям части потребителей и стало выпускать не только обычные свои изделия, но и особую категорию, предназначенную для богачей. Поэтому так трудно уловить по археологическим источникам следы экономического и социального расслоения внутри ахеян в XXVIII—XVIII вв. Понять этот процесс помогает эпос, в котором богатство исчислялось прежде всего скотом. Скот и лишь потом количество пахотной земли определяют социальный вес ахеянина в Илиаде, т. е. даже в воззрениях XII в. до н. э. Лишь имущество басилеев включает, кроме этих основных компонентов богато устроенные дома, драгоценную утварь, ткани, искусных рабынь и т. д. Примитивная форма богатства — скот — в первые столетия II тысячелетия имела исключительно всеобъемлющий характер. Поэтому трудно проследить всю начальную фазу развития неравенства внутри ахейского общества.
