– Да, – сдавленно сипит Филатов, – Да, да, конечно…

Он откидывается на спинку стула, по прежнему не отпускает лист с анализом, будто это его спасательный круг, и, кажется, попросту боится взглянуть на меня.

Но нашему доктору плевать на его эмоции…

– Марина Валерьевна, – он, наконец, переключается на меня, заглядывая в карту, – меня немного смущает один момент по вашему основному заболеванию, – он снова закусывает губу, но теперь я вижу в этом движении не раздражение, а почти детский азарт. – По биопсийным материалам из желудка картина не совсем типична для классической аденокарциномы… – врач слегка постукивает ручкой по листу с гистологией. – И по данным КТ, и по описанию эндоскопии мне не очень нравится, как они описали… В общем, – он делает вдох, подбирая формулировку, – давайте так: я назначу вам дополнительные обследования и расширенное иммуногистохимическое исследование. По их итогам я смогу пересмотреть стадию и, возможно, сам тип процесса. Потому что здесь велик риск… – он снова осекается, явно борется с желанием сказать что-то лишнее, – есть вероятность, что вам может потребоваться совершенно иной протокол лечения, чем тот, о котором вам говорили в районной больнице, – наконец формулирует свои мысли он.

– Да, конечно, – спокойно киваю я.

Для меня самое важное уже произошло.

Я добилась того, что мой сын будет не один. Не попадет в детдом. Все остальное… Я уже смирилась. Уже можно выдохнуть…

– Ну, – откашливается врач, – Обследования не дешевые, – он, наконец, переводит взгляд на Лешку, – Можно, конечно, подождать квоту, но время…

– Не будем ждать, – не поднимая взгляда произносит Филатов.

Он по прежнему держит в руках этот пресловутый листок с заключением генетиков, и смотрит на него так, будто цифры вдруг могут поменяться, а он упустит этот момент. Края листа уже помяты, он ощутимо дрожит в Лешкиных руках.

– Я все оплачу, – произносит мой бывший муж, наконец отрывается от анализа родства, поворачивается, смотрит на меня, – Все, что будет нужно… – заканчивает тихо.

– Ну и славно, – удовлетворенно кивает врач, не обращая никакого внимания на наши эмоции, – Тогда я сейчас дам распоряжение, ваш биоматериал отправим в референс-лабораторию, нам нужна будет расширенная панель маркеров и пересмотр гистологии. – Он снова поворачивается к компьютеру. – А также я добавлю вам контрольную гастроскопию с прицельной биопсией через три недели.

Он диктует, диктует, что-то рассказывает. Сыплет терминами «морфологический пересмотр», «лимфопролиферативный процесс», «стадирование»…

А я не слушаю.

Я смотрю Лешке в глаза и не могу разорвать этого взгляда.

Боль, отчаяние, мольба, страх… И слезы…

Я не знаю, что он видит в моих глазах.

Скорее всего – торжество, обиду, усталость.

Но на его лице сейчас столько всего намешано, что мне вдруг… становится его жалко. По-настоящему.

Лично я бы не хотела узнать, что человек, которого я вышвырнула из своей жизни с грудным ребенком на руках, на самом деле меня не придавал…

Хотя… Я бы и не вышвырнула…

Выдыхаю, все же перевожу взгляд на врача…

Сам виноват. Пусть сам и разбирается со своей совестью.

И со своей матерью.

В конце концов врач понимает, что мы его не особо слушаем, обиженно поджимает губы и вызывает медсестру:

– Алина, будьте добры, – обращается он все к той же девушке - роботу, что сопровождала нас в начале, – Составьте пошаговый план действий для госпожи Филатовой согласно моим рекомендациям в карте. И… – врач оценивающе смотрит на нас, будто в чем-то сомневается, – И проконтролируйте сроки исполнения каждого анализа самостоятельно, – будто бы расстроенно выдыхает он.

– Конечно, доктор, – улыбается наша робот, и я впервые рада, что она именно такая.

Четкая, исполнительная, предусмотрительная. Именно то, что нам, тонущим в буре эмоций, сейчас нужно.

Не уверена, что все это имеет смысл, но я расслабляюсь, и полностью выкидываю из головы все, что касается лечения. Мне позвонят и скажут, куда приехать и зачем. Это сильно облегчает жизнь. Ее остатки.

А пока…

Мы выходим из кабинета. На сегодня мы свободны.

– Ну что, – поворачиваюсь к Лешке, стараюсь говорить не ехидно, но не могу скрыть торжество в голосе, – Сейчас домой? – внимательно смотрю Филатову в глаза, – Надо только забрать нашего сына…

Лешка

Я делаю шаг к игровой и замираю.

Через большое окно вижу кучку ребят, строящих дом из плюшевых кубиков. И вон такой яркий рыжий вихор. Тимоха. Серьезный, деловой…

Хмурится, губки поджимает… И… Я словно впервые его вижу… А внутри горячей патокой растекается осознание…

Вот эти вот брови, сведенные чуть неровно… Это же… Это я так делаю! Старший брат вечно надо мной из-за этого подшучивал!

А вот эти задумчиво искривленные губки… Поджать и в сторону отвести. Тоже моя привычка…

Слепец.

Идиот.

Как? Почему дал себя обмануть?

И лист снова дрожит в руках. И я абсолютно четко понимаю, что никакого теста еще раз делать не буду.

Не нужен он.

Если посмотреть… Разуть глаза и посмотреть, то и без тестов видно, что мальчишка – точная моя копия… Даже ноги ставит, как я… Чуть сильнее, чем надо, выворачивает. На плаванье отдать надо, чтобы мышцы натренировал…

На секунду в моей душе поселяется радость… Теплое счастье, почти ликование оттого, что у меня есть сын.

Но оно тут же разбивается на острые, больно ранящие осколки…

Сын у меня есть уже пять лет. А я сам от него отказался…

Как? Как я мог?

Я… Я вычеркнул этого мальчонку из своей жизни, убежденный, что…

А он…

И тут я перевожу взгляд на Марину и понимаю, что потерянные пять лет жизни сына – это еще не самое страшное…

Пять лет предательства. Пять лет обмана. Пять лет боли, обиды и одиночества… Все это вылилось в то, что у меня может больше не быть шанса… Никогда… Полгода…

Ведь это я…

Я ее убил.

– Марина, – сиплю сдавленно.

– Тимоха уже устал, наверное, – спокойно и буднично отзывается она. – Пойдем уже, пожалуйста…

– Марина, – повышаю голос.

Я смотрю на нее так, будто впервые увидел.

Эту крохотную, но невероятно сильную блондинку…

Мою Снежинку. Мою Королеву. Которая смогла пережить все: смерть родителей, окончание учебы, одинокое материнство… Вот только не смогла пережить мое предательство…

– Он хорошо пообеда… – начинает она с вопросительной интонацией, но…

Не хочу больше притворяться ни секунды. Не могу больше притворяться ни секунды…

– Прости меня! – шепчу, не отрывая от нее взгляда.

И прямо тут, в коридоре клиники, при медсестрах и пациентах я опускаюсь перед ней на колени.

.

Марина

Невыносимо.

Непостижимо.

Невообразимо.

Я готова сейчас говорить о чем угодно, только не о нас с ним. Это хуже, чем ФГДС с биопсией. Хуже, чем разговор в кабинете врача…

Нет!

Я привезла ему ребенка. Я была готова рассказывать о том, во что наш сын любит играть.

Какие книжки читает, как его уговорить ходить в сад и какую кашу варить по утрам.

Но говорить о том, что произошло между нами, я была не готова. Была уверена, что не придется.

Дура.

Внутри, где-то в районе желудка, что-то тут же болезненно екает и сжимается в тугой узел…

Да…

Я проглотила все то унижение, обиду и ненависть, что на меня выплеснули… Всю грязь, в которую меня окунули. Он и его семья. Ради ребенка, ради того, чтобы Тимоха выжил… Я не воевала. Молча ушла.

Проглотила. Но не смогла переварить. Болит. Жутко болит в подреберье.

– Леш, я прошу тебя… – мой голос дрожит, я ощутимо нервничаю.

Перед глазами начинает все расплываться, я чувствую, что теряю равновесие… И душевное, и физическое…

– Марин, посмотри мне в глаза, – а он не стесняется своих эмоций ни капли. – Пожалуйста, я прошу тебя, дай мне шанс…