– Тим! – резко поднимаюсь, смотрю на мальчишку,

Он оборачивается, и у него взгляд, как у котенка, увидевшего крупного пса. Вроде и не знает, чего ждать, но заранее боится. Очень боится.

– Тим, – начинаю снова, – ты и я, мы с тобой обязаны спасти маму! Ты ее очень любишь, и я ее очень люблю. Как мужчины, мы просто обязаны все для нее сделать! – протягиваю ему ладонь, – По рукам?

Малыш вздрагивает… Несмело тянется, пытается пожать мне руку…

Только вот.

Не знает, как… Не умеет этого делать. Вкладывает ладошку точно мы с ним куда-то идти собираемся. Гулять. За мороженным и на качели.

И я вдруг очень отчетливо понимаю, что ему всего пять.

Всего пять лет. Он только года три с половиной, как уверенно ходит. Года два, как разговаривает…

Он только жить начал. Ему бы сейчас учить цифры, буквы и кататься на велосипеде. А тут на него такое.

Я помню его крохой. Когда мы забирали его из роддома.

Этот сморщенный носик, и красные щечки, которые собирались тугими комочками, когда Марина его кормила.

Маленькие, но сильные пальчики, резвые пяточки.

Мне кажется, я полюбил его ровно в тот момент, когда увидел.

Раньше, каюсь, не любил. Не представлял. Не понимал. Но когда взял на руки… Там. В послеродовой палате…

Клянусь богом, я готов был его растить… В любом случае. Если бы Маринка не сбежала…

Так!

Стоп…

Маринка не сбежала!

К вопросу о валидности теста добавился еще один вопрос. Что делал Кирилл? И почему?

Только вот все это гораздо менее важно, чем состояние Марины.

– Знаешь что, Тим! – присаживаюсь я перед ним на корточки, – Ты и мама – это самое важное, что есть в моей жизни, – смотрю ему в глаза, – И я очень хочу, чтобы вам было хорошо. – делаю паузу, – Всем нам было хорошо.

– Дядь, – несмело начинает Тимоха, – Если любишь, – смотрит на меня совсем не детским взглядом, – то почему уехал?

И этот вопрос, который мучает нас всех троих, но на который осмелился лишь бесхитростный ребенок, повисает надо мной дамокловым мечом.

– Я не уехал, Тим, – сиплю сдавленно, – Вас от меня спрятали!

В этот момент я, повинуясь сердцу, оборачиваюсь к кровати Марины и…

Вижу, что она внимательно, очень внимательно на меня смотрит.

.

Остаток дня тянется невыносимо долго.

У меня внутри свербит, как кипяток в чайнике, мысль, что надо работать. Но я не могу себя даже заставить сесть за компьютер.

Открываю почту, пытаюсь что-то читать, прихожу в себя где-то посредине письма, и понимаю, что я на него уже ответил. Позавчера.

В конце концов сдаюсь и попросту захлопываю дверь своего кабинета.

Марина спит. Я то и дело подхожу к ее кровати. Мне страшно. Она невесомая, незаметная, будто даже прозрачная. Я склоняюсь, посмотреть, дышит ли она, убеждаюсь, что дышит, и выхожу на цыпочках. Хотя что-то мне подсказывает, что мои шаги сейчас ее не разбудят.

Я выставил из холодильника несколько бутылочек ее смеси. Норма – шесть в день. Она выпила одну. Дай бог влить в нее еще хотя бы одну. Я буду стараться. Она должна.

Тимоха чурается меня. Не уходит, но и не произнес больше ни слова.

– Что на ужин хочешь?

Хмурится. Молчит. Смотрит исподлобья, будто я его обидел.

Ловлю себя на мысли, что злюсь. Понимаю, что до фразы Марины о том, что я не дядя, а папа, он относился ко мне лучше, и от этого злюсь. И тут же осекаюсь. Я не имею на это права. Ни малейшего. Никакого. Никогда больше.

Вдох - выдох.

– Жареную картошку сегодня уже ели, давай теперь полезное, – пытаюсь вести непринужденный разговор, – Есть суп, есть овсяная каша, – смотрю на него вопросительно.

Опять молчание.

– Тогда суп, – произношу категорично.

Зажигаю конфорку, ставлю кастрюлю…

Тим сопит.

Молчит.

Но и с кухни не уходит.

Как же… Как мне…

И тут из мыслей меня выдергивает звонок телефона!

Черт, аж вздрагиваю!

– Филатов слушает, – отвечаю на незнакомый номер.

– Алексей, здравствуйте, это Марков… – начинает очень спокойный голос.

И в ответ на мою недоуменную паузу уточняет:

– Онколог вашей супруги. Вы сегодня были у нас.

– А! Да! – тут же бросаю половник, он куда-то падает со звоном, но я не обращаю внимания, – Я слушаю! Что с Мариной?

Краем глаза замечаю, что Тимоха тихонько подходит, поднимет упавшую поварешку, и замирает рядом, прислушиваясь к разговору.

– Алексей, – начинает Марков, но…

Мне кажется, или он звучит уже не так спокойно, как секунду назад.

– Да! – подгоняю его.

– Алексей, мы получили первые результаты биопсии, и у меня есть основания предположить… – и он замирает…

– Да говорите же, черт вас возьми! – ору в трубку.

– Это не рак, – выпаливает Марков, – Только пока не говорите ничего Марине!

Марина

Сквозь сон я слышу скрип двери.

С трудом открываю глаза… Почему-то ровно с тех пор, как я приехала к Лешке это стало дико тяжело. Подняться – словно из трясины вылезти. Не пойму, почему мое состояние так резко ухудшилось. Наверное, врачи погорячились с шестью месяцами…

– Марин…

Лешкин голос дрожит. Он сам выглядит как-то очень странно. Взволнованно.

Приподнимаюсь на локте:

– Где Тим?

– А?! – крутит головой, будто не поймет о чем речь, – А! Во дворе! С псом! – пытается улыбнуться.

– Марин…

Начинает снова, делает шаг в комнату, замирает, руки не знает, куда деть – то в карманы, то крест-накрест.

– Звонил твой врач…

Вот оно. Я не ошиблась. Нет у меня никаких полгода.

– Нужно лечь в стационар, – Леха пытается улыбнуться.

А я тихо киваю, сажусь на кровати:

– Подай мне мой рюкзак, пожалуйста…

Он недоуменно хмурится, ищет взглядом мою сумку, наконец находит, поспешно подает…

– Вот… – я достаю красивую, достаточно пухлую папку, – Смотри, это его фотографии, – раскрываю обложку, – Тут все подписано, где-то я комментарии писала…

Лешка бледнеет, будто кто-то тряпкой краску с его лица стирает, хватает ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

– Вот смотри, это я письмо написала ему, – показываю лист, – Отдашь, когда ему лет шестнадцать будет… Ну там посмотришь сам… Чтобы он понял.

Слышу свой голос будто со стороны. Он звучит нудно, размеренно, отстраненно…

– А это я о себе написала… Тут мои детские фотографии, аттестат, – пожимаю плечами, – Ну что бы знал…

– Марина! – рявкает Лешка.

– Все хорошо, я все понимаю…

– Да нихрена ты не понимаешь! – орет на меня он, – Ты не умрешь! Слышишь? Ты не умрешь! – его голос срывается, его взгляд загорается смесью отчаяния и бешенства, – Ты просто обязана хотеть жить! У тебя даже не рак!

.

Лешка

Ору.

Я ору на нее и не могу остановиться.

И проклинаю себя за каждый звук, который издаю, но все равно не могу остановиться.

– Я бы понял, если бы ты меня хотела убить, но какого черта себя похоронила? Что? Так легче? Не думал, что ты такая трусиха!

Она хмурится, морщится, ее губы шевелятся, словно она что-то хочет сказать, но я ей попросту не даю:

– Это ж проще всего, да? Взять и кони двинуть! Сына на малознакомого ему мужика повесить! Ну? – склонясь к ее лицу, уперев руки в свои колени, – И чем ты от меня отличаешься? Как я вас бросил на произвол судьбы, так и ты нас сейчас бросаешь? Че? Съела?

– Да как ты смеешь?... – наконец выдавливает из себя она.

– Смею! – ору, сгорая от боли и стыда, – Вот так вот совершенно легко смею! Я же подонок! Но и ты сейчас такая же!

– Я больна!

– Нет! – у меня аж слюни брызжут, и я сам себе противен, но я обязан.

Не знаю другого способа.

Обязан…

– Да, – хриплю чуть тише, – но нет! Не смертельно! То есть смертельно, – трясу головой, – Но шанс есть! И высокий!

Она молчит! Смотрит на меня ошарашенно, рвано дышит, аж щеки заалели…