Лешка, кажется, все понимает. Меняется в лице. В его глазах мелькает самая настоящая боль.

– Послушай меня, Марина, – цедит он сквозь зубы, стараясь, что Тимоха нас не услышал, – Я клянусь тебе, что я выращу нашего сына. Я буду самым лучшим отцом. Я буду тем отцом, о котором только может мечтать ребенок, – с жаром произносит он, – Но я никогда не смогу быть ему матерью, Марина, – Лешка стискивает зубы так, будто ему самому больно от этих слов, – Не хочешь думать о себе, подумай о сыне, – Филатов смотрит мне прямо в глаза, – Ему нужна мать!

И тут я понимаю, что дрожу. Я понимаю, что ноги подкашиваются. Точнее, давно уже подкосились, и я попросту вишу у Лешки на руках.

И… Самое грустное, что он тоже это понимает. И совершенно не возражая держит меня. Несет. И готов нести и дальше.

– Леш… – начинаю я…

И против своей воли внутри зарождается крохотная… Еле ощутимая надежда.

И я не нахожу слов.

Потому что сейчас совершенно не хочу ему возражать.

Марина

Мы сидим в симпатичном семейном кафе… Теплый свет, веселая музыка, пахнет кофе, ванилью и жареной картошкой. За стеклом суета, машины, фонари, а у меня за столиком – двое мужчин, которые должны быть самыми родными друг другу и мне.

Должны быть.

– Камень, ножницы, бумага, цу-е-фа!

Азартно трясут кулаками Лешка с Тимохой, плечом к плечу, одинаково сосредоточенные, похожие до смешного.

– Нет! Стоп! Давай еще раз! – выпрашивает Лешка, как обиженный мальчишка.

Тимоха заливисто хохочет, аж краснеет.

Он выиграл. Опять.

Кажется, Лешка ему подыгрывает… Но не берусь утверждать точно. У обоих такая честная мина, что хоть картину с них пиши.

Передо мной бутылочка с белковым легкоусваиваемым коктейлем. Он даже вкусный. Напоминает ванильное молоко из детства, только с привкусом больницы и обязательности. Пытаюсь глотать. Надо. Тело надо чем-то кормить, даже если оно не хочет.

У них на тарелках почти доеденные бургеры, наггетсы, картошка…

Эти двое удивительно сошлись во вкусах:

– Соус сырный? – задумчиво спрашивает Леха.

– Сырный! – серьезно кивает Тим. – Или кетчуп, – шмыгает носом, как маленький дегустатор.

– Только не кисло-сладкий, – с искренним отвращением кривится Филатов.

– Фу-у-у, – с тем же выражением лица тянет сын, и даже количество морщинок на носу у них одинаковое!

Мужчины мои сейчас настолько заняты друг другом, что мне даже немного завидно.

Они о чем-то спорят, смеются, пихают друг друга локтями… И я вдруг понимаю, что впервые за пять лет могу просто сидеть и не держать мир на плечах.

Я наконец-то впервые за пять лет могу свободно вздохнуть. Только вот грудь сдавливает все равно, но уже не от страха.

Я вижу, что за моего ребенка отвечаю не только я. Что, если я вдруг… выпаду из строя, его мир не рухнет.

Я вижу, что он в надежных руках.

И от этого почему-то немного грустно. Гоню эти мысли от себя. Я так хотела. Это правильно.

Усилием воли заставляю себя сделать еще глоток.

Мне бы очень хотелось поговорить с Лешкой наедине. Там, в больнице… Я увидела его таким, каким не видела никогда. Злым, разъяренным, рычащим в трубку.

Да, это было не с нами. Это было не про Тимку.

С ним он другой. С ним он хороший.

С ним он… тот Леша, с которым я когда-то дышала в такт.

Но все же. Хотелось бы понимать, насколько изменился человек, которого я когда-то любила.

Откидываюсь на мягкую спинку дивана, чувствую, как она приятно обхватывает спину, прикрываю глаза…

Гул кафе отдаляется, звуки словно уходят под воду. Только ложечка где-то звякает о фарфор, да кофемашина шипит.

И вдруг меня… оглушает тишина.

Я прямо физически чувствую, как воздух сгущается. Открываю глаза и вижу:

– Марина! – Лешкин голос звучит глухо, сдавленно, переполненный волнением.

И Тим, и Лешка смотрят на меня квадратными глазами, как будто я сейчас исчезну у них на глазах.

– Все в порядке, я просто устала, – пытаюсь улыбнуться, поднимая руку, чтобы как-то их успокоить.

Пальцы дрожат – предательски, совсем чуть-чуть.

Боже, а я-то думала, что они заняты исключительно друг другом…

– Мамочка, давай я тебя укрою, – Тим уже вскакивает, стаскивает со спинки диванчика мягкий плед, который тут выложен на случай прохладных вечеров.

Он такой серьезный в этот момент, что у меня внутри все сжимается.

Мой маленький мужчина. Моя опора метр десять ростом.

– У меня есть идея получше, – поднимается Лешка.

Он вручает Тимохе ключи от машины, вложив их в маленькую ладонь.

– Вот эта кнопка, понял? – спрашивает строго, почти по-военному.

Тим серьезно машет головой, брови сведены, губы поджаты. Очень старается быть взрослым.

А я ничего не понимаю.

Совсем ниче… Ой!

– Иди-ка сюда, Снежинка моя…

Я взлетаю в воздух. Лешка легко, привычно перехватывает меня поперек груди. Пахнет его куртка – улицей, чем-то хвойным и чем-то родным, от чего к горлу подкатывает ком.

– Леша, я вполне могу ходить сама, – пытаюсь вывернуться возмущенно, цепляясь пальцами за его плечо.

– Твою ж мать, ты уже совсем ничего не весишь, – с болью цедит сквозь зубы он, игнорируя мои слова.

Филатов уверенно идет к выходу, будто так носит меня каждый день, а не после пяти лет войны и тишины. Тим бежит впереди, подпрыгивая от важности.

Пилик! Свистит сигнализация машины.

Мой сын нажал на кнопку.

Наш сын.

– Так? – с сияющими глазами оборачивается Тимоха, расправив плечи. Прям светится гордостью..

– Отлично справился! – хвалит его Лешка, и Тим улыбается еще шире, аж уши краснеют. – Теперь дверь открывай!

И мой малыш распахивает пассажирскую дверь так плавно и осторожно, словно открывает сейф с чем-то драгоценным.

– Та-ак… – Лешка усаживает меня заботливо, нежно, трепетно.

Пристегивает ремни, как будто я хрустальная.

Будто я самое дорогое, что в его жизни есть. Когда-то я в это верила. И вот сейчас… снова начинаю.

– Значит, сейчас едем домой, – он пристегивает Тимоху, дергает ремень, проверяя. – Я придумаю, что приготовить на ужин…

От его слова «домой» у меня внутри что-то щелкает. Домой. К кому? Кому из нас? К ним? Ко мне? К нам?..

– В лес пойдем? – тут же встревает Тим, не умея долго молчать.

– Мы с тобой пойдем, – Лешка косится на меня, взгляд короткий, внимательный. – Маме надо отдыхать.

Молчу.

И возражать нечего, и… сил нет.

Слова застревают где-то между сердцем и горлом.

Вроде бы все идет так, как должно быть.

Ребенок сыт и счастлив. Мужчина рядом, сильный, заботливый, держит на руках буквально и фигурально.

Меня укрывают, меня везут, обо мне думают.

Только отчего-то внутри дикое чувство опустошения.

Мои силы кончились.

Я медленно поворачиваюсь к Филатову:

– Леш, – почти шепчу, – нам надо поговорить.

.

Лешка

Она засыпает почти сразу. Голова склоняется к окну, ресницы чуть подрагивают, дыхание почти незаметно.

А я… Я еле держу себя в руках.

Хочется орать, выть зверем, крушить все вокруг… Потому что больно… И страшно до тошноты.

Только сзади сидит малыш, для которого я просто обязан сохранить этот мир.

Мир и его мать. Что, в принципе, для него одно и то же.

– Мама спит? – тихо спрашивает Тим.

Голос такой осторожный, будто он боится не меньше меня.

– Спит, – киваю.

Вроде бы ничего страшного.

Только на его личике столько беспокойства…

Ловлю его взгляд в зеркало заднего вида… А у него в глазах настоящая паника.

– Что такое, Тим? – хмурюсь.

– Мама часто спит, – сдавленно произносит он.

– Она болеет, – пытаюсь звучать естественно. – Вот поправится…

– Она не поправится, она умрет, – вдруг выпаливает мальчишка, и слезы текут по его веснушчатым щекам. – Воспитательница так сказала, она умрет…