– Что не надо? – хмурюсь я.
Неужели она об отъезде?
– Подписывать наспех ничего не надо! – твердо произносит моя девочка, оборачивается к матери. – Бумаги же могут подождать до вечера?
Глава 17
Марина
– Действительно, Лешенька! – свекровь кривится, будто ее заставили лимон вместе с кожурой откусить.
Губы в ниточку, нос дергается.
– Вечером спокойно, в одиночестве, – она специально выделяет это слово, – всё прочтёшь и… – голос срывается, она рвано вдыхает, закашливается, – Я же надеюсь, ее вечером тут не будет?! – выпаливает уже открытым, почти оскорблённым тоном.
– Не будет, – спокойно кивает Лешка, забирая бумаги из руки матери.
Зубы он при этом сцепил так, что желваки на скулах выступили, и смотрит не на нее, а куда-то в стену.
– Её вечером здесь не будет. Ты позволишь? – он взглядом показывает на дверь. – Нам пора ехать.
– Прекрасно! – шипит эта стервь, резко поджимая губы. – Я надеюсь, ты после заедешь домой.
– Я дома, – бурчит Лешка, как будто продолжает давний спор.
– Я имею в виду к нам с Кириллом, – тут же поправляется свекровь, вытягивая шею, точно цапля.
– Нет, не заеду. У меня ребёнок на руках, – почти скучающим голосом отзывается Филатов, но я-то слышу, как под этим «скучающим» дрожит сталь.
– Лёша! – бывшая свекровь вжимает голову в плечи, жмурится, будто её шибанули ярким светом, хватает себя сначала за виски, потом за горло. – Лёша, ну это же не твой!
В груди у меня что-то мерзко хрустит.
– Мам! – повышает голос Филатов, и воздух в комнате словно становится плотнее. – Марины тут не будет, а у меня ребёнок на руках. Ещё вопросы?
Его мать выпрямляется, как солдат на параде, подбородок под «смирно» выворачивает.
– Нет, – цедит таким голосом, что по коже бегут мурашки.
И, чуть ли не чеканя шаг, выходит. Каблуки выбивают по полу злой марш. Дверью хлопает так, что звенят ключи в ключнице. Даже не оборачивается. Только запах её дорогих духов ещё пару секунд висит в воздухе, как удушливое напоминание.
– Отлично! – шипит Лешка, глядя в окно, как за ней закрывается калитка. – Давай, собирайся…
– Леш… – я делаю шаг из последних сил, у меня подкашиваются ноги, и я буквально сползаю на банкетку в коридоре. – Почему ты так ответил?..
– Как? – хмурится мой бывший муж, резко оборачиваясь.
Он еще не успел снять эту свою «боевую маску», и от этого его лицо кажется жестче, чем обычно.
– Ребенок, – смотрю я на Филатова с упреком, – Не «сын»…
Голос у меня получается тонким, рвущимся. Я смотрю на Лешку с горечью, которая подступает к горлу.
Как так можно?
Мальчик и так потерял пять лет. Он и так жил без отца. И что, теперь Лёшка долго будет утаивать это от родственников? От друзей? От соседей? Снова прятать, снова делать вид, будто Тим – «просто ребёнок»?
К слову, у Тимофея в графе «отец» записан именно Филатов. Это не менялось даже после развода. По бумагам Тим – его сын. Настоящий, законный.
Уж не знаю, почему бывшая свекровь в своё время не добилась обратного, но…
Сейчас то, что Лёшка назвал Тимку не сыном, а просто ребёнком, вонзилось раскалённым копьем мне прямо в подреберье. Туда, где у меня вместо желудка сейчас сплошная рана.
– Марин… – Лешка приседает передо мной, ловит мой взгляд.
На лице у него целая буря: злость, вина, растерянность, страх… Всё намешано в один темный, тяжелый коктейль. Но я не могу до конца это прочитать. Наверное, потому что мне плохо.
А может, я просто не всё в этой жизни понимаю.
– Что, Марин… Он же твой сын! – шепчу я, хотя внутри всё орет. – Или ты хочешь ещё парочку тестов сделать?
Я не выдерживаю и улыбаюсь. Нехорошо, криво. Улыбка тянет кожу на скулах, понимаю, что выгляжу зло, наверное даже безобразно.
– Нет, родная, – пальцы Лёшки впиваются в мои икры, будто он боится, что я сейчас возьму и растворюсь. – Нет! Да чёрт возьми…
Он падает на колени передо мной, запрокидывает лицо к потолку. Вены на шее вздуваются от ярости, кулаки сжаты так, что костяшки белые. Я вижу, как он пытается подобрать слова, как проглатывает одно, второе, третье. Кажется, он хочет вывалить на меня всё сразу, но…
Видимо, считает, что не время.
– Понимаешь… – наконец начинает он, кусая губу чуть не до крови. – Тогда, когда ты исчезла…
– Исчезла? – я усмехаюсь, но выходит хрипло. – Интересный глагол.
– Не перебивай, – качает он головой, закрывая глаза на секунду. – Потом разберёмся, – выдыхает тяжело. – Так вот…
Он морщится, как будто у него самого в животе сейчас нож поворачивают.
– Я перепроверил тест… – слова даются ему с усилием. – Я заказал независимое расследование. Там, в лаборатории… – Лёша поднимает на меня внимательный, почти пронизывающий взгляд. – Моя мать сдавала Тимохин биоматериал и свой. Это точно.
В коридоре становится холодно. Или это меня знобит.
– Тот тест не показал родства, – уже почти шепотом произносит Лёха. – И это тоже точно.
Он замолкает, но при этом не отводит взгляда. Не прячется. В упор смотрит – и будто ждет,моей реакции.
– Как? – качаю головой, чувствую, как липкий пот проступает по спине. – Как это возможно?
– Я бы это тоже хотел понять, – криво улыбается Лешка.
Это даже не улыбка, а судорога. – Только для начала мне надо отвезти тебя в больницу. – он резко встаёт, протягивает мне большую теплую ладонь, – Прямо сейчас.
Глава 18
Лешка
Мать считает меня идиотом.
И, если честно, я ей долго подыгрывал. Потому что когда на тебя смотрят, как на мебель, тебя, по крайней мере, не пытаются убрать.
Может, я и не все понимаю, но я отнюдь не слепец. Я вижу, что она подсовывает мне на подпись. Обычно возвращаю без скандала, с милой улыбкой. Иногда говорю, что «я там кое-какие мелочи заменил», иногда не говорю. Но всегда меняю.
Я уже скоро дипломированным юристом по международному праву буду с ее выходками. Такие она заковыристые формулировки добавляет в эти, так называемые, доверенности… Знать бы, кто ей это нашептывает… Кирилл? Вряд ли. Он не настолько умен.
Одни формулировки чего стоят! «Право представлять во всех организациях, в том числе, в кредитных» .
Вот без « в том числе» это чистая формальность. А как только появляется слово «кредитные» это наглый грабеж средь бела дня.
Или это ее… Право подписи Филатову Кириллу Алексеевичу … с правом передоверия! Черт возьми, что значит, с правом передоверия?
Иногда она добавляет совсем изящное: безотзывная доверенность.
И это уже не просто бумажка – это кандалы с бантиком. Наручники для постельных игр, только вот под розовой опушкой военная сталь.
Только вот я никогда ей ничего не высказывал… Мне это было не интересно. У меня попросту не было сил… Жить, развиваться, воевать… Без Маринки ни на что не было сил.
Фирма отца, худо бедно, держалась на плаву – там очень грамотные кадры. Развития нет, но и… Положа руку на сердце, я бы тоже был фиговым директором. Я не мог. Физически не мог. Я думал только о Маринке. И о том ребенке. Который, оказывается, мне все-таки сын.
В моих интересах было сыграть в дурачка и исчезнуть. Так я убивал сразу двух зайцев: во-первых фирма продолжала существовать, а во-вторых, я тоже мог спокойно существовать.
Жизнью это нельзя было назвать. Меня не трогали, не пытались нейтрализовать, устроить переворот или что-то в этом роде.
Меня все устраивало.
Ровно до того момента, как я узнал, что Тим – все-таки мой сын. Мой.
В этот момент возникла куча вопросов.
И желаний.
Основное из которых – убивать!
Но нет. Надо понять, сначала понять. Как так вышло, что тест между моим сыном и моей матерью отрицателен?
Как так получилось, что все наследство на мне, а ее вообще полностью обошли в завещании?
Как так вышло, что я нанимал лучших сыщиков найти Марину, и все они возвращались ко мне ни с чем?
