— Какая же глупость, — фыркнула она, задирая носик, но при этом направилась прямо к нам. — Но раз уж Ярославский считает себя непревзойденным диверсантом… Я просто обязана доказать, что женская грация превосходит мужскую неуклюжесть. Глеб, Варвара, идемте! Давайте же покажем им класс!

— А при чём тут Глеб, если вы собрались показывать женскую грацию? — парировал я.

Остальные хихикнули. Однако, Любава посчитала выше своего достоинства давать мне ответ.

Глеб Долгополый скривился так, словно ему предложили съесть одну из орущих куриц, но отказать своей пассии не посмел. Варя поплелась следом, обреченно вздыхая. Ей и в сторонке было неплохо.

Спустя минуту в очерченном малярным скотчем квадрате размером шесть на шесть метров стояло пятеро участников с курицами на ногах. Мизуки позволила завязать себе глаза плотной черной повязкой, взяла в руки ярко-розовый нудл и встала в центр.

— Хадзиме! Нацали! — скомандовала она сама себе.

И начался своеобразный феерический цирк.

Я, как старый ведарь, знал толк в скрытном перемещении, поэтому попытался использовать технику скользящего шага, перенося вес на внешнюю кромку стопы, не отрывая её от пола.

КВЯК!

Моя правая нога предательски пискнула на весь зал. Резина оказалась слишком чувствительной. Ядрёна медь, да?

Мизуки, обладающая слухом летучей мыши, мгновенно развернулась на звук. Розовый нудл сразу же рассек воздух с устрашающим свистом.

— Опа! — я едва успел отскочить в сторону, уходя в перекат.

Квяк-квяк-квяк! — предательски заверещали мои курицы от резких движений и…

ШЛЕП!

Нудл звонко припечатал мне по плечу.

— Одно попадание! — радостно возвестила слепая ниндзя.

Тем временем Любава, попытавшись как балерина просочиться на цыпочках мимо Глеба, наступила прямо на игрушку. Раздался долгий, протяжный куриный стон.

Вжииих!

Розовый поролон снайперски опустился точно на обтянутую красным шелком, упругую пятую точку первой красавицы курса. Раздался такой сочный, звонкий шлепок, что Любава аж подпрыгнула на месте.

— Ой! Да как ты смеешь⁈ — тут же взвизгнула Шумилова, забыв про аристократические манеры, и возмущенно схватилась за пострадавшее место.

— Одно попадание, Любава-тян! Так, тисе, правила для всех одни! — невозмутимо отозвалась Мизуки, крутя нудлом как пропеллером перед собой.

Глеб, вскипев от того, что его даму сердца публично шлепнули по филею, попытался было схитрить. Он выпустил тончайшую, почти незаметную плеть из своей древесной магии, чтобы отбить нудл Мизуки в сторону. Маленькое и вроде бы безобидное читерство.

Но японку так просто не провести.

Она резко ушла с линии атаки лозы, перехватила нудл двумя руками и с разворота влупила Глебу прямо по уху!

— А-а-а, черт! — взвыл княжич, хватаясь за пострадавшее место и переминаясь с ноги на ногу.

Квяк-квяк-квяк! — хором запели курицы.

ШЛЕП! ШЛЕП!

— Кто-то выбывает! Три попадания! — отрезала строгая хозяйка ринга.

Громкий, искренний хохот взорвал зал. Студенты, до этого чопорно цедившие чай, теперь покатывались со смеху, держась за животы и глядя на нас. Смотреть, как напыщенного Долгополого бьют розовой палкой из-за пищащих резиновых уродцев, было прямо-таки зрелищем года. Аристократические маски начали слетать. Все вспомнили, что им по восемнадцать лет, и они просто хотят повеселиться.

Варвару вынесли почти сразу — она в панике заметалась по рингу, пища курицами, и тут же выхватила три заслуженных шлепка по спине. Любава продержалась на полминуты дольше, пытаясь хитрить, но получила еще один шлепок по мягкому месту, а потом один по бедру, после чего хмуро удалилась с ринга.

Мы с Мишкой остались вдвоем. Мы потели, пытались двигаться, перекатываясь с пятки на носок. Морозов пыхтел, как паровоз, я же использовал весь свой баланс, изгибаясь в немыслимых позах, лишь бы не наступить на резину.

Квяк! — ошибся Миша.

Шлеп!

Квяяяк! — подвел меня баланс.

Шлеп!

Мы продержались ещё немного, показав чудеса выживаемости, но в итоге слепая японка-ниндзя с поролоновой дубинкой оказалась страшнее стаи Иглохвостов. Мы выскочили с ринга под бурные овации и улюлюканье толпы.

— Уф, я так от Совестина на парах не потел! — отдувался Миша, с улыбкой утирая мокрое лицо. — Офигенская тема!

Мизуки сняла повязку. Её лицо чуть раскраснелось, глаза счастливо блестели. Зал был заведён интересным состязанием. Лед в отношениях был сломан.

— Кто следуюсий водясий⁈ — выкрикнула Мизуки, тяжело дыша.

— Я! — Любава Шумилова, чье уязвленное самолюбие требовало кровавой мести, и решительно выхватила у японки повязку и нудл. — Я вам сейчас всем покажу, кто тут главный снайпер! Вяжите кур!

Желающих на сей раз было хоть отбавляй. Парни и девчонки со смехом выстраивались в очередь, чтобы привязать себе на ноги пищащие игрушки.

В этот момент, бесцеремонно расталкивая смеющуюся толпу, на ринг ввалились двое. Борис Ковальков и Семён Престолов.

От них не хило так разило крепким алкоголем. Похоже, за то время, пока мы веселились, эти двое успели капитально накидаться из своей заветной фляжки где-то в кустах. Глаза у них были стеклянными, а движения размашистыми.

— Давай, быстрей навязывай эту херню! — рыкнул Борис слуге, подставляя свой сорок шестой размер обуви. — Ща мы покажем этим балеринам, как нормальные пацаны умеют двигаться. Мы бесшумные, как тени! Да, Сёма?

— Истинно так, братуха, — икнул Семён, едва не упав при попытке завязать узел на щиколотке.

Любава затянула черную повязку на глазах, покрепче перехватила розовый нудл и прислушалась. Повела нудл влево-вправо.

Борис и Семён, свято уверенные в своей пьяной гениальности, решили, что лучший способ не шуметь — это прыгать на носочках.

КВЯК! КВЯК-КВЯК! КВЯЯЯК!

Любава даже не стала церемониться. Она быстро рванула на звук, размахивая палкой с грацией заправского пикадора.

ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП!

Розовый поролон громко опускался на спины, плечи и затылки двух пьяных придурков. Они в панике заметались по квадрату, натыкаясь друг на друга.

— Ай! Да сука! — заорал Борис, отхватывая очередной удар прямо по физиономии.

Квяк-квяк-квяк!

Меньше чем за пятнадцать секунд Любава вколотила им обоим по три законных штрафных удара, да еще и пару бонусных сыпанула, от доброты душевной. Борис, запутавшись в собственных ногах, с грохотом рухнул на татами.

Зал взорвался хохотом. Смотреть на них было жалко и одновременно дико смешно.

Однако, пьяная агрессия и ущемленное эго взяли свое. Борис неуклюже вскочил на ноги, сорвал с обуви игрушки. Его лицо багровело от злости.

— Эй, слышь! Я знаю — это подстава! — заорал он, брызгая слюной в сторону Любавы, которая только сняла повязку. — Она подглядывала! Я зуб даю, что она видела, куда бьет! Всё нечестно! Вы тут все заодно!

— Что ты несёшь? Если напился, то веди себя культурно! — отрезала Любава.

Семён пошатнулся и встал рядом с другом, сжимая кулаки. Воздух в зале мгновенно похолодел. Смех оборвался. Пьяный дебош на аристократическом приеме — это почти всегда чревато неприятностями.

Любава побледнела, Глеб в толпе тут же напрягся, готовясь броситься на защиту.

Я понял, что пора вмешиваться, пока эти два дебила не испортили Мизуки праздник окончательно. Поэтому неторопливо вышел в центр ринга. Встал между разъяренным Борисом и растерянной Любавой.

— Тормози, Ковальков, — мой голос прозвучал негромко.

Я посмотрел Борису прямо в налитые кровью глаза. И чуть-чуть, буквально на пол-процента, приоткрыл вентиль своей яри. Ровно настолько, чтобы он почувствовал запах горелого пепла.

Борис осекся. Его пьяный раж натолкнулся на непробиваемую стену холодной угрозы. Похоже, что не все мозги «смелой водой» затуманены.

— А что тормози⁈ Она же… — попытался было вякнуть Семён.

— Госпожа Шумилова была с завязанными глазами, — ровно произнес я, не отрывая взгляда от Бориса. — А вот у вас, ребята, просто реакция слегка притупилась. И координация сбоит. Видимо, от свежего подмосковного воздуха. Может, устали, слегка переволновались. Такое бывает.