— Гордей, отставить! — я положил руку на плечо командира, останавливая его. — Не надо быковать. Люди просто делают свою работу, и они в этом не виноваты. Правила есть правила.

Я повернулся к охранникам Академии и вежливо кивнул:

— Всё в норме, господа. Мы принимаем ваши условия, наши ребята пока потусуются снаружи.

Гордей бросил на меня умоляющий взгляд:

— Елисей Святославович, да вы что? А если эти утырки снова попытаются…

— Если попытаются, то огребут по зубам, — жестко отрезал я, сверкнув глазами. — Я здесь в безопасности. Ты с двумя бойцами отправляйся ждать в машину. Остальные патрулируют территорию вокруг периметра. Смотрите в оба, сканируйте каждую проезжающую тачку. Если заметите что-то подозрительное — сразу скидывайте мне или Яромиру. Всё понятно?

Безопасник тяжело вздохнул. Понятно, что он бы лучше посидел в аудитории, наблюдая за мной, но…

— Так точно, Ваша Милость, — он неохотно кивнул. — Будем на связи. Головой крутите там, на всякий случай, на триста шестьдесят градусов.

Оставив охранников за воротами, мы с Яромиром уверенным шагом пересекли внутренний двор. Брат почти сразу отделился, заметив в толпе какую-то очередную длинноногую красотку с факультета стихийной магии. Упорхнул строить глазки, пообещал пересечься на большой перемене. Ну да и хрен с ним. Такого только могила исправит. Или женитьба, что в его случае примерно одно и то же.

Я же пошёл к главному корпусу. В фойе, у расписания, меня уже поджидал верный друг и непревзойденный мастер кунг-фу в стиле вышивания крестиком — Михаил Морозов. При виде меня он просиял так, будто бы нашел сто рублей в старой куртке.

— Еля! Живой, чертяка! — Мишка стиснул мою руку. — Я как вчера новости прочитал про взрыв на парковке, у меня чуть инфаркт не случился! Батя тоже расстроился. Говорит, Ярославские что-то в последнее время очень громкие стали. Ты как вообще? Цел?

— Да цел я, Мих, цел, — я усмехнулся, поправляя сумку на плече. — Мой ангел-хранитель вчера поработал сверхурочно.

Я в нескольких словах, не вдаваясь в особо секретные подробности (про регенерацию и подслушку Смельцова я благоразумно умолчал. Быстро обрисовал ему то, что произошло вчера после того, как мы с Любавой умчались с места взрыва. Описал погоню на спортивном купе, мой прыжок на крышу «Амура», фееричную аварию и последующий допрос водилы.

Миша слушал, открыв рот. Его глаза увеличивались с каждым предложением.

— Ну ничего себе… — выдохнул он, когда я завершил свой рассказ. — И всё это, пока я сидел в тишине и… вышивал медвежонка с бантиком⁈ Блин, Елисей, я опять чувствую себя полным идиотом! Ты там на крышах машин прыгаешь, как киногерой, а я…

— Каждому своё, Миша, — философски заметил я и похлопал его по плечу. — Зато твой медвежонок наверняка смог покорить сердце Элеоноры Генриховны. А вот я, насколько ты помнишь, был с позором изгнан за свои неординарные художества.

Мы рассмеялись.

Почти сразу же наш смех прервал знакомый, звонкий и надменный девичий голос:

— Чему радуешься, Михаил? Тому, что некоторые не умеют смотреть под ноги и постоянно влипают в неприятности?

Ну ё-моё, сколько же яда в голосе! К нам легкой, летящей походкой приближалась Любава Шумилова. Она выглядела безупречно: форма сидела как влитая, волосы собраны в элегантный хвост. Однако её васильковые глаза метали молнии, а изящный носик был вздернут так высоко, что ещё немного и начнёт царапать потолок.

Она остановилась в паре метров от нас, сложив руки на груди, и всем своим видом продемонстрировала невероятную обиду. Ну да, я же вчера бросил её на парковке, умчался на броневике, да еще и приплел Глеба Долгополого, обломав всю романтику момента.

Девушки из высшего общества такого не прощают! Наверное поэтому им трудно избежать одиночества.

— О, Любава Прокопьевна! Какая приятная встреча, — я сделал полупоклон, решив немного сгладить острые углы. — Я как раз хотел поблагодарить вас за вчерашнее и…

Я не успел договорить. Любава даже не посмотрела в мою сторону. Она отвернула от меня прелестное личико, уставилась на опешившего Морозова и ледяным тоном выдала:

— Михаил, будьте так любезны, передайте вот этому… субъекту, стоящему рядом с вами, что я не желаю с ним разговаривать. И также передайте ему, что я не хочу принимать абсолютно никакой благодарности от неблагодарных, самовлюбленных засранцев!

Во как! Это было грубо! Хотя, может быть, и заслуженно…

Миша охнул, перевел растерянный взгляд с её гневного лица на мою спокойную физиономию. Скорее всего он чувствовал себя не в своей тарелке, оказавшись меж двух огней.

— Э-э-э… Елисей, — неуверенно начал Морозов, играя роль испорченного телефона. — Тут Любава Прокопьевна вежливо просит передать… Что она, в общем, безмерно рада твоим словам благодарности, хотя почему-то… кхе-кхе, несколько недовольна твоим вчерашним поведением и отчасти поэтому пожелала подумать, что вы слегли с жесточайшим отравлением, раз поспешили её покинуть.

Я еле сдержал смех. Мишка в роли дипломатического буфера смотрелся уморительно. Его интерпретация слова «засранец» была достойна отдельной награды.

— Вот как? — притворно вздохнул и засунул руки в карманы. — Что ж, Михаил, будь другом, передай многоуважаемой госпожи Шумиловой одну жизненную мудрость. Скажи ей, что не все засранцы в этом мире будут рассыпаться в бесконечных благодарностях. Многие, знаешь ли, могут принять такую самоотверженную помощь как простую данность! В конце концов, это был её гражданский долг, как подруги, и нечего вообще дуться! На её месте могла быть любая другая девушка!

Я специально добавил в голос как можно больше циничного пренебрежения. Внутренний ведарь веселился вовсю, наблюдая за киношной подростковой драмой.

Миша сглотнул, покосился на побелевшую от ярости Любаву и выдал совершенно гениальный перевод:

— Любава… тут Елисей просил передать свою… э-э… крайнюю, просто безграничную признательность! И он выражает свое глубочайшее восхищение вашим острым умом и невероятной реакцией, проявленными во вчерашней экстремальной ситуации!

Любава от такого наглого, вопиющего искажения моих слов аж задохнулась. Васильковые глаза сузились, щеки полыхнули багровым румянцем. Она гневно топнула по мраморному полу.

— Ах так⁈ Восхищение он передает⁈ — она фыркнула и смерила Морозова яростным взглядом. — Михаил! Передайте этому кретину, что он может навсегда забыть про моё существование! И пусть он вообще делает всё, что ему заблагорассудится: ломает шею, подрывается на минах, дерётся. Но пусть никогда не обращается ко мне за помощью! Я для него умерла!

Гордо вздернув подбородок, она круто развернулась и, гордо неся задранный носик, стремительным шагом пошла в сторону учебных кабинетов. Только полы форменной юбки сердито замелькали в воздухе.

Мы с Мишей молча проводили её взглядом.

Морозов шумно выдохнул, утер несуществующий пот со лба и с абсолютно серьезным, почти торжественным лицом повернулся ко мне.

— Елисей Святославович, — проникновенно произнес он. — Тут такое дело… В общем, Любава невероятно, просто до глубины души обрадована твоими теплыми словами. Обрадована настолько сильно, что, цитирую: позволяет тебе делать всё, что ты только захочешь!

Я не выдержал. Искренний смех вырвался из моей груди, эхом прокатившись по коридору Академии. Мишка стоял с таким невозмутимым видом, что это было смешнее любой комедии.

— Знаешь, Мих, — отсмеявшись, я хлопнул его по плечу. — Можешь расслабиться. Выдыхай, Бобер. И вообще, я тебе так скажу: ты совершил чудовищную ошибку при выборе специализации. Тебе следовало поступать не на Боевой, а на факультет Тайного Дознания, напрямую к твоему отцу. Из тебя вышел бы гениальный переговорщик. Ты любые международные конфликты гасил бы только талантом к вольному переводу!

Миша довольно ухмыльнулся, польщенный комплиментом.

— А то! Я же дипломат от бога! — гордо заявил он. — Ладно, Ромео, погнали на пару. У нас сейчас «Боевая подготовка», а опаздывать туда — себе дороже.