Затем я увидел его огонь.

Увидел не глазами, а тем внутренним зрением, которым я утром смотрел через Себастьяна на собственное ядро. У мальчика ядро было в том же месте, что и у меня, и канал от ядра шёл в ту же сторону — широкий, мощный, с такими стенками, что сразу становилось понятно: это древняя магистраль, пробитая поколениями, и пламя Морнов шло по ней сколько стоит род. Из этой магистрали сейчас рвалось пламя. Не сочилось, как у меня сегодня утром, а именно рвалось.

Амулет на груди давил.

Пламя упиралось в амулет, пыталось его оттолкнуть, обойти, смести и… не могло. Амулет был сильнее. Я увидел, как из камня в центре пошла тонкая сеть линий, и эта сеть начала оплетать пламя, сжимать его, прижимать ко дну канала. Пламя билось, изгибалось дугой в разные стороны, и с каждой секундой становилось меньше.

Оно постепенно сжималось до размера кулака. Потом до размера куриного яйца. Потом до яркой точки где-то на самом дне канала, у самого ядра. И вокруг этой точки камень амулета выдавил тонкий золотистый контур — круг, с внутренней стороны покрытый мелкими знаками, которые я не успел рассмотреть.

Мальчик перестал кричать.

Он уже и не дышал почти. Выгнутая спина медленно опустилась на простыни, голова запрокинулась и глаза закатились. Я сверху видел, как жар отступает от его лица — не сразу, слоями, от щёк к вискам, от висков к шее. Через несколько секунд кожа стала просто горячей. Ещё через несколько — просто тёплой.

Артём затих. Глаза закатились, голова откинулась на подушку, и дыхание выровнялось, став тихим и ровным, как у человека, который наконец-то провалился в глубокий сон. Тело перестало гореть.

Тень убрал амулет одним коротким, привычным движением, спрятал его обратно под мантию и на несколько секунд замер над мальчиком, положив ладонь ему на щеку.

Потом наклонился к лицу мальчика, осторожно поправил ему мокрую прядь на лбу и тихо произнёс одно единственное слово:

— Прости…

Затем он выпрямился, повернулся к стене и поднял руку. Стена пошла тёмно-фиолетовой рябью и там начал открываться портал.

И в этот момент в коридоре загрохотали шаги.

Тяжёлые, быстрые, с лязгом металла о камень, и дверь в комнату влетела внутрь с такой силой, что ударилась о стену и отскочила обратно. На пороге стоял Родион. Волосы растрёпаны, торчат клоками, парадный боевой доспех застёгнут поверх ночной рубашки, левая застёжка на нагруднике болтается незакрытой. Глаза широко раскрытые, светлые, и в них не было привычного холодного расчёта.

В них была ярость.

Родион увидел Тень, увидел провал в стене и вскинул руку, из которой в следующее мгновение ударило ослепительно белое пламя.

Но Тени там уже не было.

Фигура скользнула в провал за долю секунды до того, как пламя достигло стены, и портал схлопнулся за ней, проглотив остатки фиолетовой ряби. Огонь врезался в голые голубые обои, прожёг их насквозь и ушёл в кирпичную кладку, оставив на стене чёрное оплавленное пятно размером с человеческий рост.

В комнате пахло горелой штукатуркой и палёной бумагой.

Родион стоял посреди комнаты с вытянутой рукой, на пальцах которой ещё догорали остатки белого пламени, и дышал тяжело, с хрипом, как человек, который только что пробежал через весь дом и на бегу швырнул заклинание, на которое в нормальной обстановке потратил бы втрое больше времени.

Потом пламя на пальцах погасло, и отец посмотрел на стену с оплавленным пятном, на кровать, на мальчика, и ярость на его лице сменилась чем-то совсем другим, мягким и беззащитным, чего я у Родиона Морна раньше не видел ни разу. Он пересёк комнату в три шага, рухнул на колени прямо на ковёр, и протянул руки к лицу мальчика.

— Артём, — сказал он. — Сынок…

Голос у него был хриплый и чужой, совсем непохожий на тот ровный, холодный, выверенный тон, которым отец разговаривал со мной на церемонии Пробуждения и при отправке в Серые Холмы. Сейчас этот голос звучал совершенно иначе.

Он положил мальчику ладонь на лоб и замер.

— Живой, — прошептал он. — Господи, живой.

И по его лицу медленно поползла слеза, одна, от уголка глаза к виску. Родион её не заметил, потому что смотрел на сына и больше в эту секунду для него ничего не существовало.

Я смотрел на него сверху и не узнавал этого человека, ведь он не имел ничего общего с тем хладнокровным ублюдком, который заказал убийство собственного сына.

Что же с тобой произошло, Родион Морн…

Первое, что я услышал после пробуждения, было «братан». Второе — тоже «братан», но громче, с напором и какой-то совершенно не уместной в моём состоянии радостью.

— Морозилка! — орал кто-то над ухом. — Морозилка, он моргнул! Я те говорю, точно моргнул!

— Тише ты, — сказал другой голос. — У меня от твоих воплей голова раскалывается.

— Да ладно тебе, Морозилка, он же очнулся, зуб даю! Надь, Надь, иди сюда, он глаза открыл! Ну вот же, братан, зенки распахнул, я ж не сочиняю!

— Я не отходила, Сизый. И действительно, перестань кричать…

Третий голос был тёплым, с южной напевностью, и в нём тряслась такая густая тревога, что мне даже без дара было понятно, что Надежда очень сильно волнуется. А раз она волнуется, то я, видимо, выглядел настолько паршиво, что она успела меня мысленно похоронить и, возможно, даже посчитать бюджет на поминки.

Я открыл глаза и увидел потолок. Что логично, учитывая тот факт, что я очнулся в кровати. Но всё же немного достало уже приходить в себя и утыкаться взглядом в одну и ту же серую доску. Надо, пожалуй, у себя в комнате потолок раскрасить. Нарисовать там что-нибудь жизнеутверждающее: очнулся ты после тяжёлого боя, открываешь глаза, а сверху на тебя смотрят две сексуальные близняшки, у каждой по большому бокалу пива, а между ними — тарелка с сушёной рыбкой.

Хмм… и чего это мне так рыбы захотелось?

Я тихо вздохнул и вернулся к реальности. Потолок был ниже, чем у меня в комнате, а простые дощатые балки темнели по центру от копоти лампы. На одной висел пучок сушёной мяты, с другой свисала связка корешков, от которых по комнате плыл такой травяной дух, что сразу тянуло думать о лекарствах. Подо мной было что-то мягкое, поверх — тонкое одеяло по грудь, а на лбу приятной прохладой давило мокрое полотенце.

Хммм… и этот потолок мне был точно не знаком.

Я пару секунд соображал, где нахожусь, разглядывая балки и прикидывая по запаху, что за травы сушатся над головой. Тёмное дерево с косыми прожилками я узнал сразу, такое же шло в моей комнате. Значит, я всё-таки дошёл. Только вот комната была явно не моя. Потолок у меня повыше и без копоти, и трав над кроватью я сроду не развешивал, потому что спать в «аптеке» никогда не любил. Получалось, что лежу я у Надежды.

Оставался только один вопрос: почему у неё, а не у меня. Ответ догнал меня через пару секунд. Ключ от моей комнаты лежал где-то в кармане штанов, а лезть туда к бесчувственному мне никто, видимо, не решился. Оно и понятно. Мужик, который падает в лавке мордой в пол, имеет право на некоторую неприкосновенность своих портков.

Ну да ладно. Тут даже приятнее как-то. Уютнее.

— Артём, — сказала Надежда. Её лицо появилось слева, чуть сверху. — Артём, ты меня слышишь? Посмотри на меня. Посмотри вот сюда, следи за пальцем.

Я посмотрел. Палец у неё был измазан в какой-то зелёной травяной кашице, и пахла эта кашица так густо и лекарственно, что с одного вдоха становилось понятно — тот, кто её толок, очень старался сделать её полезной и в пылу работы слегка переусердствовал.

Вот только за пальцем я следить даже не пытался, потому что взгляд, скотина такая, упорно сваливался сильно ниже указанной траектории. На Надежде сидела марековская рубашка, а Марек, как и полагается мужику его габаритов, в плечах был вдвое шире хозяйки. Так что ткань висела на ней мешком, и стоило хозяйке наклониться надо мной, как ворот лениво отвалился вперёд и явил пациенту такой вид, что пациент немедленно забыл, кто он, где он и как его зовут.