Сначала до меня дошло, что я вишу в воздухе. Висел я высоко, почти под высоким потолком, с тонкой лепниной по углам в виде каких-то растительных завитушек. Потолка этого я в жизни не видел, и одновременно откуда-то его знал, как знают во сне вещи, для которых нет объяснения. Знание пришло ко мне не из моей памяти, а словно из памяти другого человека, который смотрел на этот потолок тысячу раз.

Потом я посмотрел вниз.

Комната была детская, это было видно по мелочам. Деревянная лошадка в углу с облезшим лаком. Стопка книг на низком столике у стены, корешки выцветшие, сложены неаккуратно, будто их то и дело перечитывали и возвращали как попало. Над кроватью — полочка с какой-то мелочью: резные фигурки, камушки, птичье перо в стеклянной баночке.

В углу комнаты курилась жаровня с каким-то очистительным сбором. Запах трав, сладковатый и можжевеловый, смешивался с запахом больного пота и ещё с одним запахом, который я не сразу узнал. Чистым, древесным, как от остывшего кострища, в котором угли ещё помнят, что были огнём.

А посреди всего этого, на широкой кровати с тёмной резной спинкой, лежал мальчик.

На вид ему было лет двенадцать. Худой, с тонкими запястьями и с ключицами, выпиравшими из-под влажного ворота рубахи. Грудная клетка ходила часто-часто и мелко, как у птицы, которую зажали в кулаке. Лицо блестело от пота, волосы слиплись на лбу, и кожа была того особенного нехорошего красного оттенка, который бывает у людей, горящих в жару уже не первые сутки.

Простыни под ним сбились, а одеяло свалилось на пол.

И вот что было странно: тела у меня здесь не было. Я это понимал совершенно отчётливо: ни рук, ни ног, ни груди, ни сердца, которое могло бы стучать. Просто призрак, висящий под потолком и ничего более.

Но когда мальчик внизу делал сухой судорожный вдох, что-то во мне вздрагивало в ответ. Когда его тонкое запястье слабо шевелилось на простыне, у меня сжимались пальцы, которых у меня сейчас не было. Я чувствовал его боль, его жар, его слабость, как чувствуешь жар от костра, стоя в десяти шагах: огонь горит не в тебе, но кожа всё равно краснеет.

Да и лицо у мальчика было какое-то знакомое.

Я всматривался в него сверху и не мог отделаться от ощущения, что знаю его. Не по памяти, не по фотографиям, которых в этом мире отродясь не водилось, а как-то глубже. Скулы, линия подбородка, разлёт бровей — всё это я видел каждый день, когда приходилось бриться перед мутным медным зеркалом в лавке Надежды. Только сейчас те же самые черты были моложе, чище, без складок у рта и без хмурой тяжести во взгляде.

Мальчик повернул голову на подушке. Повернул слабо, в сторону окна, за которым было синее-синее небо, такое, какое бывает в начале зимы, когда воздух вымораживается до стеклянной прозрачности. По карнизу прошла ворона, повернула голову к стеклу, покосилась на мальчика жёлтым глазом и улетела. У мальчика дёрнулась какая-то мышца на виске. Кажется, он попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло.

— Мам… — прошептал он сухим, ломающимся шёпотом. — Мама…

Никто не пришёл.

Мальчик закрыл глаза, а в следующее мгновение по его щеке медленно сползла слеза. Было видно, что это не из жалости к себе, а просто тело сдалось и перестало сдерживаться. У него не осталось сил даже на то, чтобы не плакать. И пока эта слеза ползла от уголка глаза к виску, у меня наверху свело горло так, будто это я сам не мог её удерживать.

А потом стена напротив кровати начала меняться.

Сначала я даже не понял, что именно вижу. Обычные голубые обои в мелкий рубчик на мгновение потеряли резкость, как будто кто-то провёл мокрой ладонью по акварельному рисунку. Потом голубое потекло, смешалось, и на его месте проступила тёмная, густая рябь, фиолетовая по краям и совершенно чёрная в центре. Рябь загустела, уплотнилась и замерла, превратившись в провал, который висел на месте стены так же спокойно и уверенно, как будто имел на это полное право. Из него не тянуло ни теплом, ни холодом. Он вообще ничем не пах. Он просто был.

И из этого провала вышла фигура.

Тёмная бесформенная мантия до пола, скрывающая и плечи, и руки, и всё, что могло бы подсказать, кто перед тобой. Капюшон надвинут так низко, что вместо лица была только чернота. Движение ровное, размеренное, без единой лишней секунды, как у того, кто точно знает, куда идёт и зачем. На груди, под тканью мантии, угадывался плоский предмет на перевязи. Руки в перчатках.

Я сразу его узнал. Тот самый силуэт, та самая мантия, та самая манера двигаться, будто весь мир вокруг существует только с разрешения этого человека. Мы уже виделись. Мы уже разговаривали. Но вот чего я точно не ожидал, так это увидеть его здесь, в детской комнате юного Артема.

И я понятия не имел, кто именно прячется под капюшоном мантии.

Мальчик внизу, судя по всему, был уже в бреду, потому что на появление гостя из стены он отреагировал не криком и не попыткой отползти, а тем, что его измученное тело вдруг чуть расслабилось. Через нашу связь прокатилась тёплая, густая волна, похожая на облегчение. То ли мальчик в бреду принял фигуру за кого-то своего, то ли действительно знал, кто пришёл. Понять это сверху я не мог.

Фигура беззвучно подошла к кровати и осторожно села на край, стараясь не качнуть матрас. Рука в перчатке легла мальчику на лоб, и по его телу прошла волна расслабления: плечи, которые, казалось, давно забыли, что можно не сжиматься, наконец опустились. У меня наверху от этого прикосновения тоже прокатилось тихое, успокаивающее эхо, будто кто-то и мне положил ладонь на лоб.

— Ещё слишком рано… — произнесла фигура искажённым голосом. — Тебе пока нельзя его пробуждать. Ты не готов.

Мальчик попытался что-то ответить, но не смог и вместо этого издал жалкий сухой хрип.

— Молчи, — произнёс незваный гость.

После чего его рука ушла со лба, скользнула под мантию и вытащила оттуда то, что я зацепил взглядом при её появлении — плоский предмет, висевший на перевязи.

Это был амулет. Тёмный металл, не серебро и не сталь, а что-то глубже, с матовой поверхностью, как у старого свинца, только тяжелее на вид. Форма — неправильная капля, как будто расплавленный металл вытянули за вершину и дали застыть. В центре — камень. Тусклый, бурый, без блеска, похожий на ссохшуюся кровь.

Тень держал этот амулет за короткую рукоять, обшитую потёртой чёрной кожей. Рукоять была длиной в половину детской ладони.

— Прости, — произнёс голос из-под капюшона. — Будет очень больно…

Рука в перчатке медленно приложила амулет к груди мальчика, точно над солнечным сплетением, и в первое мгновение ничего не произошло. Тусклый бурый камень в центре капли просто лежал на влажной ткани рубахи.

А потом камень ожил.

Сначала он налился багровым светом, будто в самом его центре кто-то развёл маленький костёр, и от этого свечения по телу мальчика прокатилась волна жара, такого густого и плотного, что мальчика выгнуло на кровати всего разом, от пяток до макушки.

Меня наверху обожгло вместе с ним. Тела у меня не было, а всё равно обожгло, и ощущение оказалось таким настоящим, что на секунду я чуть не зарычал от боли.

Следом за жаром пришёл холод. Такой же плотный, только в обратную сторону: от груди мальчика к пальцам рук, к ступням, к кончикам ушей, вымораживающий всё на своём пути, словно кто-то запустил в горячее тело ледяную реку и она понеслась по венам, выжигая за собой тепло.

А потом началась пульсация. Быстрая, частая, бьющая в собственном ритме, который не совпадал ни с сердцем мальчика, ни с моим. Ритм был древний и тяжёлый, и шёл он откуда-то из самой глубины магических каналов. Оттуда, где, судя по тому, что я успел увидеть утром через Себастьяна, у меня самого спал родовой огонь.

И тут мальчик закричал. По-настоящему, в полный голос, выгнулся дугой и запрокинул голову. Крик ударил в меня снизу через нашу связь, и я закричал вместе с ним. Беззвучно. Потому что кричать мне было нечем, а остановиться я уже не мог.