Она хитро прищурилась и замолчала, явно для того, чтобы я задал следующий вопрос. Я задал.

— Ну? И где он?

— Вы, господин Морн, не поверите. Но насколько я поняла, эти двое сейчас в гостях у мадам Розы…

Примерно те же дни. Объединённые баронства Артёма Морна…

С двух сторон тракта стеной стоял лес. Солнце уже перевалило за полдень, поэтому светило в спину, и тени от всадников ложились перед лошадиными мордами длинными тёмными полосами. По обочинам жёлтым ковром лежала прошлогодняя хвоя, и каждый раз, когда копыто задевало её, в воздух поднималась тонкая пыль, пахнущая смолой и сухой землёй.

Марек неспешно двигался по тракту, не подгоняя свою кобылу. Она и сама прекрасно знала, в каком темпе любит ездить её хозяин. Стоило немного ускориться, как у Марека начинало ныть бедро, и животное неуловимо чувствовало, когда бывшему капитану становилось некомфортно.

Казалось бы, можно было давно съездить к какому-нибудь именитому лекарю и залечить эту рану, но всё было не так просто. Когда-то давно, ещё до Прибалтийских войн, в Марека попала магическая костяная стрела от одного особо искусного мага.

Рядом тогда не оказалось никого, кто умел бы работать с такой отравой, и пока Марека довезли до полевого госпиталя, пока нашли подходящего лекаря, время было упущено. Отрава плотно осела в одном из магических каналов и устроилась там, кажется, навсегда. Лекари потом, конечно, убрали почти все симптомы, но саму заразу из канала выгнать уже не получилось ни у кого.

Так и засела она там на всю оставшуюся жизнь. Теперь при быстрой езде давала о себе знать, а на ровной и плавной как-то сразу отходила. Поначалу это напрягало, но со временем Марек научился с этим жить.

Впереди в десяти шагах ехали Соловей и Игорь. Сослуживец Марека сидел в седле развалившись, будто не на лошади ехал, а отдыхал у себя дома на лавке. Поводья он держал двумя пальцами, без всякого напряжения брошенными на седло. Вторая рука у него болталась вдоль бока, и время от времени в ней оказывалась плоская кожаная фляга. Соловей делал из неё короткий глоток и убирал обратно за пазуху.

Игорь ехал рядом. Спина прямая, плечи развёрнуты, подбородок задран чуть выше, чем нужно для шага. Лошадь под ним шла ровно, но мальчишка всё равно держал поводья двумя руками.

Марек смотрел на эту парочку и молчал.

Соловей уже минут двадцать что-то рассказывал. Слова доносились до Марека рваными кусками — ветер тянул в сторону, и часть фразы уходила в лес. Но общий ход истории Марек узнал сразу, потому что слышал её, дай бог памяти, уже раз сорок.

История была про повариху из лагеря под Митавой и про сержанта Каплунова, который у неё провёл ночь, а наутро сидит над тазиком и горько рыдает. Заходит ротный, спрашивает: что случилось, сержант? Каплунов поднимает на него мокрое лицо и говорит: товарищ ротный, я с поварихой переспал. Ротный пожимает плечами: с кем не бывает, успокойся. А Каплунов ещё сильнее заревел: товарищ ротный, вы не понимаете, я с ней не один раз переспал. Я с ней семь раз переспал! Ротный нахмурился: ну и что? А Каплунов ему: так я ж её, кажется, теперь люблю!

Соловей договорил и сам же первый довольно заржал, громко, всем телом, запрокинув голову, и кобыла под ним мотнула башкой, будто из вежливости поддерживала хозяина.

А Игорь слушал молча и не очень понимал, как на всё это реагировать. Где-то внутри у пацана шла непрерывная борьба между четырнадцатилетним парнишкой, которому хотелось заржать в голос, и наместником объединённых баронств, которому это было не по статусу.

Тем временем Соловей отсмеялся, вытер усы тыльной стороной ладони и повернулся к мальчишке.

— Игорёк, — бодро продолжил он. — Ты вот мне скажи одну вещь. Тебе сколько лет?

— Четырнадцать, — буркнул парень в гриву своей лошади.

— Четырнадцать! Здоровый кабан уже! А скажи-ка мне, дружище, ты с девкой-то хоть раз целовался?

Игорь будто язык проглотил. Лошадь под ним прошла ещё пару шагов, а пацан всё это время сосредоточенно смотрел куда-то вперёд, между лошадиных ушей, как будто там сейчас должна была появиться карта местности с указанием безопасного маршрута. Потом он зачем-то покосился на Соловья. Потом снова уставился вперёд. Подбородок у него при этом задрался ещё на полпальца выше.

— Это не имеет отношения к делу, — сказал он наконец.

— К какому ещё делу, Игорёк?

— К нашему. То есть… к делу господина Морна.

Соловей хмыкнул, что-то сам себе под нос пробормотал и снова полез за флягой. Сделал короткий деловитый глоток, прицокнул языком, и убрал флягу обратно за пазуху.

— Слушай, Игорёк, — сказал он. — Я тебе сейчас одну вещь скажу, а ты её запомни на всю жизнь. Дело господина Морна — это одно. А целованная или нецелованная у тебя рожа — это совсем другое. И первое второго никак не касается, уж поверь мне. Так что отвечай на вопрос или признавайся, что не целовался.

Игорь сжал поводья ещё сильнее. При этом у него так побелели, что Марек уже начал прикидывать, не слезть ли с кобылы и не отнять ли у мальчишки эти поводья, пока он ими лошадь не передавил.

— Не целовался, — мрачно буркнул Игорь.

— А чего так? — Соловей покосился на него с интересом.

— Потому что все девчонки — дуры…

Соловей чуть подобрался в седле.

— Это с чего такие выводы?

— С того, что у них семь пятниц на неделе, — Игорь дёрнул плечом. — Сами не знают, чего хотят. Сегодня одно, завтра другое, а ты бегай за ней, как дурак, и угадывай.

Марек поймал взгляд Соловья. Тот в ответ дёрнул бровью. Оба одновременно отвернулись в стороны, потому что ржать в лицо мальцу было бы как-то совсем нехорошо. Марек кашлянул в кулак. Соловей очень внимательно изучал гриву своей лошади.

— Ну, парень, — сказал наконец Соловей, и в голосе у него ещё дрожал смех, — с этим можно только смириться. И, что самое главное, научиться использовать в свою пользу.

— В смысле использовать? — нахмурился Игорь.

— Ну смотри. Вот, допустим, понравилась тебе девка. И ты, дурак, начинаешь к ней липнуть. Цветочки там, под окнами вздыхать, на рынке за ней таскаться, в глаза заглядывать. Как думаешь, что она про тебя думает в этот момент?

Игорь пожал плечами.

— Что я хороший парень?

— А вот хрен тебе. Она про тебя думает: «А куда он денется». И всё, ты для неё уже не интересный. А что женщине неинтересно, того она и не хочет. Понял?

Игорь молчал.

— А теперь смотри, как умный мужик делает. Умный мужик к ней разок подошёл, сказал что-то хорошее, она зарделась — и всё, умный человек развернулся и пошёл по своим делам. На другой день мимо проходит и даже не смотрит. На третий день вообще с другой девкой разговаривает у соседнего лотка. И вот тут, парень, у неё в голове начинается такое, чего ты и представить не можешь, ведь она начнет постоянно о тебе думать. «А чего это он не подошёл?» «А чего это он с той дурой разговаривает?» «А может, я ему не нравлюсь?» «А может, он вообще меня забыл?» И к концу недели она сама тебя на рынке ловит и спрашивает, не зайдёшь ли вечером.

— Брешешь, — недоверчиво сказал Игорь.

— Капитан, скажи ему.

Марек не хотелось спорить, но и поддакивать своему сослуживцу он тоже не собирался.

— Складно у тебя выходит, — сказал он. — На словах.

— А на деле, по-твоему, не так?

— А на деле, — Марек перевёл взгляд на Игоря, — на деле, парень, бывает и так, как Соловей говорит. Только не с каждой и не всегда. Иная и вправду подумает «а куда он делся» и сама прибежит. А другая плечами пожмёт, развернётся и через неделю с соседским сыном под венец пойдёт. И будет твой Соловей у разбитого корыта стоять и к фляжке прикладываться.

— Это когда такое было? — возмутился Соловей.

— Было, было. Тебе напомнить про Агафью?

Соловей крякнул и сделал глоток побольше прежнего.

— Слушай, Игорёк, — сказал он, прокашлявшись. — В целом, капитан прав. Только ты учитывай одну деталь. Капитан у нас однолюб. Он, если хочешь знать, всю жизнь был женат на службе. Ну, в молодости полюбил один раз, по-настоящему, а потом всё, как отрезало. Меч, устав, караулы, командиры. Какие там бабы. И только сейчас, на старости лет, очухался, посмотрел вокруг и нашёл себе хорошую женщину. Четыре месяца с Надей живёт и ходит счастливый, как кот, дорвавшийся до сметаны. Потому советы у него правильные, но для взрослого мужика, который уже всё про себя понял. Тебе они лет через десять-пятнадцать будут в самый раз. А пока тебе четырнадцать и стручок у тебя в штанах живёт своей отдельной жизнью, ты, парень, гуляй. Пробуй. Смотри. Слушай, как они говорят, как смотрят, как в глаза заглядывают. Иначе ты потом до своей единственной дойдёшь и не разберёшься, кто перед тобой.