Марек хмыкнул.

— А ведь дело говорит, паразит, — сказал капитан. — Соловей в этом ремесле спец, тут не отнять. Если тебе пока надо просто… ну, пристроить куда-нибудь свой стручок, то лучше учителя не найдёшь. Все ходы наперёд знает. А вот когда ты встретишь что-то настоящее… когда вот тут вот ёкнет, — Марек постучал кулаком себе по груди, — тут уже советы Соловья отбрасывай в сторону и просто будь собой. Ты всё-таки на всю жизнь себя с человеком связываешь.

Игорь слушал, нахмурившись, и явно пытался уложить в голове сразу два противоположных подхода. Уши у него предательски порозовели. Он опустил взгляд на гриву, и вообще всем своим видом давал понять, что разговор этот его в принципе не касается, и вообще он тут оказался случайно.

Соловей это, разумеется, заметил.

— Капитан, ну ты глянь на него, — сказал он. — Сидит весь красный, как будто я его уже за руку с девкой поймал. Игорёк, ты-то чего застеснялся? Мы пока просто болтаем. Я тебя ещё никуда не тащил.

— Я не застеснялся, — пробурчал Игорь в гриву.

— Не застеснялся. Ну хорошо. Значит, это у тебя от ветра щёки горят. Бывает. Слушай дальше.

Он сделал ещё глоток из фляги, крякнул от удовольствия и продолжил.

— Так вот, Игорёк. Едем мы с тобой по тракту, и до ближайшей деревни ещё часа три. А в той деревне, парень, есть трактир. В этом трактире у хозяина — две дочки. И это, я тебе скажу, не девушки, а два подарка судьбы!

Соловей закатил глаза, причмокнул, и его понесло.

— Старшей двадцать. Тёмная коса в руку толщиной, до самой задницы. А задница, Игорёк, это отдельная история! Идёт она с подносом между столами, а эта задница под платьем переваливается с боку на бок так, что у меня рука сама тянулась её ущипнуть. Сочная, круглая, тяжёлая. Такую отшлёпать — и помирать можно спокойно, всё в этой жизни уже сделал. Да и грудь — во! — Соловей развёл руки, потом опомнился, что лошадь без поводьев пошла не туда, и торопливо ухватился. — Ну ладно, не во. Но хорошая, парень, тяжёлая такая. Под рубашкой так и переваливается, когда она наклоняется над столом за пустой кружкой.

Игорь слушал, уставившись в гриву. Уши у него горели уже не как от ветра, а как от хорошей печи.

— А младшая! — Соловей прикрыл глаза и качнул головой, словно вспоминал что-то невыносимо прекрасное. — Младшей восемнадцать. Рыжая. Конопатая. Глаза зелёные, как у кошки, только наглее. Грудь — два яблочка, аккуратные, как с ярмарки. А улыбочка, Игорёк, такая улыбочка, что от неё у мужика в штанах сразу начинается отдельная личная жизнь, вне зависимости от возраста и семейного положения. Я когда её увидел, я чуть кружку мимо рта не пронёс.

Соловей повернулся к Мареку.

— Капитан. Подтверди, что они с меня весь вечер взгляда не сводили!

Марек тяжело вздохнул.

— Смотрели, — согласился он.

— Во! Слыхал, Игорёк? Капитан подтвердил.

— Смотрели потому, — продолжил Марек, — что ты весь вечер пытался петь. И выходило это у тебя весьма… своеобразно.

— Капитан…

— Что?

— Ты мне сейчас всю репутацию портишь перед молодым человеком.

— Я всего лишь уточнил.

— Не слушай его, Игорёк. — Соловей махнул рукой и повернулся обратно. — Капитан в этих делах слепой, как крот. Они на меня смотрели не из-за песен. Они на меня смотрели потому, что я мужчина видный, интересный и при деньгах. И обе, между прочим, хотели, чтобы я остался с ними ночевать. Старшая мне вечером пиво принесла, и тут, представь, как раз об мою ногу запнулась. И так удачно запнулась, что приземлилась прямиком ко мне на колени. Сидит, охает, извиняется, а сама не торопится вставать. Ёрзает, зараза, устраивается поудобнее. И младшая не лучше. Стол она, видишь ли, рядом со мной протирала. Тряпочку взяла, склонилась — и так, будто случайно, грудью мне в плечо. Туда-сюда, туда-сюда. Тряпочка по столу ходит, грудь у меня по плечу ходит. Я уже не понимаю, она стол моет или меня соблазняет.

— Ну, на коленях она у тебя оказалась только в твоём пересказе, — заметил Марек куда-то в небо. — В жизни всё было поскромнее. Но смотрели на тебя обе, тут не отнять.

— Во! — Соловей просиял и повернулся к Игорю. — Слыхал, Игорёк? Просто капитан у нас такой человек, что обязательно где-нибудь подрежет, чтоб я не зазнавался. Так вот… Дочки. Старшая — тёмная. Младшая — рыжая. Тебе какие больше нравятся?

— Не знаю… — через силу выдавил Игорь.

— Не знаешь? Ну ладно. Значит, выберешь на месте.

— Я никого не буду выбирать, — сказал он.

— Не будешь, — согласился Соловей. — Я буду. Я тебе её приведу, посажу за стол, налью ей вина, а дальше уже ты как-нибудь сам.

— Я не буду с ними спать…

— Да не будешь, так не будешь, кто тебя в постель-то тащит? Просто выпей, пообщайся. А то всего четырнадцать лет, а ведёшь себя как семидесятилетний старик с геморроем размером в кулак. Знаю, что жизнь у тебя не сахар, но не стоит загонять себя в могилу раньше времени. Если не научишься получать удовольствие от жизни, то совсем скоро склеишься и никакая цель в виде служения господину Морну тебе не поможет.

Игорь не ответил. Только повёл плечами — неуверенно, будто не до конца понимая, надо ли вообще на это реагировать. Соловей этого не заметил, или сделал вид, что не заметил, и спокойно поехал дальше:

— Так вот о младшенькой… Она и в зале бегает, и на кухне крутится. Подаёт тебе кружку, а у самой руки от работы — то в тесте, то в саже от печи, то ещё в чём. И как-то так подаёт, что ты сидишь и думаешь не о пиве, а о том, какие у неё пальцы. Я капитану в первый же вечер сказал…

Марек слушал болтовню Соловья вполуха и смотрел на узкую спину мальчишки впереди.

Парню всего четырнадцать, а за последние пол года у него убили отца на дуэли, которой он был свидетелем. Затем сам Игорь принёс вассальную клятву человеку, убившему его отца. А теперь ещё и впахивает на полную, только лишь для того, чтобы доказать Артёму, что был достоин этой клятвы. Не жалуется, не скулит, держит эмоции в себе.

Этот ребёнок слишком рано повзрослел, а Соловей, похоже, этого вообще не видел. Или не предавал этому факту значения.

— … и вот, значит, заходит он в баню, — Соловей повернулся к Игорю всем корпусом, чуть не вывалившись из седла, — голый, как мать родила, а у него на плече сидит петух. Живой петух, Игорёк. Натуральный, с гребнем. И он этого петуха в баню принёс, потому что петух у него, говорит, нервный, один дома боится. А банщик ему говорит: «Слышь, сват, петуха-то хоть в предбаннике оставь». А тот ему: «Не могу, петух привык». И они там полчаса препирались, пока петух не нагадил банщику в шапку. Прямо в шапку, Игорёк! Прикинь!

Игорь хрюкнул в кулак. Попытался удержать, не смог, и хрюкнул ещё раз, уже громче. Он отвернулся, будто высматривая что-то в придорожных кустах, но трясущаяся спина выдавала его с потрохами.

Марек смотрел на эту трясущуюся спину и только сейчас понимал, зачем Артём отправил с ними именно Соловья. С самим Артёмом Игорь раскованно держаться не смог бы, потому что считал его своим господином. С Мареком тоже бы не вышло. Капитан трезво оценивал свои возможности и прекрасно понимал, что воспитание подростков никогда не было его сильной стороной.

А вот Соловей подходил для этого дела как нельзя лучше. Вечно поддатый балагур, который умел получать удовольствие от жизни и при этом оставался преданным делу до мозга костей. Именно такой пример пацану сейчас и был нужен.

— Это правда было? — выдавил Игорь, всё ещё не оборачиваясь.

— А я знаю? — Соловей пожал плечами. — Мне рассказали. Я как услышал, сразу запомнил. Хорошая ж история, грех такую забывать.

Кобыла мотнула головой, отгоняя слепня. Марек хлопнул её по шее, не глядя, и тронул пятками бока. Кобыла прибавила шагу.

Дальше ехали молча. Соловей выдохся со своими байками и теперь дремал в седле, изредка прикладываясь к фляге. А через пару часов после полудня тракт сделал плавный поворот вокруг старого ельника, и из-за этого ельника им навстречу вышли две телеги. Следом ещё две.