Две тяжёлые, загорелые до тёплой бронзы груди качнулись над моим лицом так близко, что я успел разглядеть и редкую россыпь родинок на коже, и крошечную капельку пота под ключицей, и ложбинку между ними, в которую немедленно захотелось уткнуться лицом.

А где-то в солнечном сплетении, на дне того самого канала, в котором сидел едва усмирённый огонь, в этот момент что-то ощутимо дёрнулось. Будто внутри сжалась горячая пружина, которой до смерти хотелось распрямиться, и которой было совершенно плевать, на чём именно она это сделает.

Тело семнадцатилетнего аристократа откликнулось на происходящее с таким энтузиазмом, что я на секунду оторопел. А потом трезвая тренерская часть мозга подсказала очевидное. Это не я тут внезапно превратился в озабоченного подростка. Это родовой огонь, только что проснувшийся после пятилетнего принудительного сна, дорвался до праздника и теперь отмечал его всеми доступными способами. И, судя по всему, отмечать собирался долго.

Если уж начистоту, оно было готово подзадержаться здесь ещё минут десять, а в идеале до вечера, а в самом-самом идеале — остаться лежать и на следующее утро, чтобы досмотреть, чем закончится этот натюрморт при дневном свете. Стояло оно при этом на своём твёрдо, причём именно «стояло», что при тонком одеяле было уже не столько метафорой, сколько весьма красноречивым фактом.

И самое обидное, что мозг пятидесятичетырёхлетнего тренера, вопреки всем возможным ожиданиям, вставать на его пути не спешил. Возраст возрастом, а тяга к эстетической красоте у мужика не стареет.

— Надь, — прохрипел я, не отрывая взгляда от выреза. — Скажи честно, это входит в программу лечения или ты так мстишь за то, что я Марека в баронство спровадил? Потому что если второе, то метод, конечно, подлый, но эффективный. Мне и так сегодня хреново, а с такой панорамой я обратно в отключку уйду в самое ближайшее время. И заметь, в этот раз уже совершенно добровольно. И с самой счастливой улыбкой на лице.

Сбоку потянуло холодом, и в следующее мгновение кулак Серафимы впечатался мне в плечо. Рёбра немедленно отозвались такой знакомой волной, что я протяжно застонал и прикрыл глаза. Метко бьёт, зараза такая…

— Серафима! — ахнула Надежда, отшатнувшись от кровати и торопливо запахнув ворот обеими руками. — Ты чего творишь⁈ Он же только очнулся!

— Вот именно, — ровно сказала Озёрова. — Пять минут назад умирал у тебя на руках, белый как простыня. А теперь, ты глянь на него, уже успел и разрез твой прощупать взглядом до самого пупка, и шутку сочинить, и на продолжение напроситься. У помирающих, Надь, глаза так не горят. И язык так не подвешен. Притворщик хренов.

— Да я ж не глазею, — обиженно подал я с подушки. — Я всего лишь добросовестно слежу за пальцем, как меня и попросили. Это палец сам так двигается, я тут ни при чём.

— Ага, — ровно сказала Серафима. — Знаю я, за чем именно ты там следишь.

— Симушка, — примирительно вступила Надежда. — Ты погоди кулаками-то махать. Раз у мужика после такого жара глаза туда смотрят, куда они по природе смотреть должны, значит, организм работает правильно. А значит, что наш Артём идет на поправку. Тут радоваться надо, а не ревновать.

— Угу, — сухо сказала Серафима. — Я прям счастлива.

— Да ты пойми, они же все такие. Все без исключения. Мой покойный свёкор, упокой его душу, и тот на смертном одре ещё умудрился служанке комплимент отвесить. Так что смотреть-то пусть смотрят, не убудет. Главное, чтоб руки при себе держали. А руки, — она покосилась на меня и чуть прищурилась, — руки у него пока вон, одна перевязанная, вторая под одеялом. Так что и ревновать нечего.

— Спасибо, Надь, — сказал я в потолок. — Утешила.

— А ты помолчи пока, — посоветовала она. — Лежи и наблюдай за пальцем. Раз так хорошо получается.

— Бра-а-атан!!! — с другой стороны внезапно возник Сизый и ткнулся клювом мне куда-то в район шеи. — Ну ты это, ты… я же уже попрощаться успел! Сижу над тобой, а ты белый лежишь, не дышишь почти, и я такой — всё, братан, отходит! А внутри прям… ну, короче, щемит, понял? Щемит, и всё тут! Я ж мужик вообще, я не плачу никогда, а тут прям это самое, слеза сама пошла!

— Сизый, — страдальчески сказала Надежда.

— Чё?

— А ты не слишком драматизируешь, милый?

— Я ж радуюсь! — он снова сунулся ко мне носом и чуть не запрыгал на месте. — Братан, ты скажи — жрать хочешь? Я принесу. Тебе чего? Мяса? Бульона? У Парфёныча утром барана зарезали, я мигом сгоняю! А если нет, то, слушай, ты не помирай пока, а? Я три раза попрощаться успел, а это знаешь как выматывает? Один раз вслух попрощался, два раза мысленно, я уже Мареку речь сочинил, трогательную такую, со слезой, сам чуть не заплакал, когда репетировал, и тут ты глаза открываешь…

— Сизый, — вздохнула Серафима.

— Чё?

— Замолчи, пожалуйста…

В голосе Озёровой прорезалась та самая нотка, от которой Сизый обычно начинал искать, куда бы спрятаться. Прятаться в этот раз было некуда, так что он просто захлопнул клюв, прижал перья и сел на табурет с видом глубоко оскорблённой птицы. Табурет под ним жалобно охнул, вошёл в положение и решил пока не разваливаться.

Секунд пять в комнате стояла тишина. Потом Сизый не выдержал и пробормотал себе под клюв:

— У меня, между прочим, тоже нервы…

На это уже никто не ответил.

Серафима подошла с другой стороны, обошла кровать и остановилась у изголовья. Камзол на ней был застёгнут, как всегда, под самое горло, волосы распущены по плечам, и пара прядей спереди привычно прикрывала уши.

А вот выражение лица у Озёровой былое такое, будто вообще ничего страшного не произошло. Я отлично знал её эту манеру: чем паршивее было у Серафимы внутри, тем холоднее она держалась снаружи.

Она постояла секунду, глядя на меня сверху вниз, после чего положила прохладную ладонь мне на лоб.

И вот тут я едва не застонал от облегчения.

Ладонь у Серафимы была не просто холодной. Она была той самой температуры, которую криомант выдаёт осознанно, когда ему надо не морозить, а лечить. Ровный, приятный холод, который тут же прошёл сквозь кожу, спустился в виски и выжал оттуда ту тупую тяжёлую боль, что сидела у меня за правым глазом. За пару секунд мир слегка перестал плыть, в голове чуть прояснилось, и даже жар где-то в солнечном сплетении, казалось, немного притих.

Я медленно выдохнул сквозь зубы.

— Сим, — хрипло сказал я. — А может, ты разденешься и ляжешь рядом? Мне сейчас под боком большая льдышка очень бы не помешала.

— Да молчи уже… идиот.

Сказано было холодно, в её фирменной манере. Только слово «идиот» у неё прозвучало так, как у других девушек звучит «родной». Я ухмыльнулся про себя и решил пока попридержать язык. По крайней мере, до следующего удачного момента.

— Надь, — пробормотал я, не открывая глаз. — Если меня ещё когда-нибудь таким жаром накроет, ты сразу Серафиму зови. Ну её, всю твою алхимию.

— Бессовестный, — сказала Надежда без особой укоризны. — Я тут, между прочим, с утра над тобой травы мешаю.

— И я тебе за это очень благодарен. Как и за небольшое представление…

Кулак Симы во второй раз за утро впечатался мне в плечо, аккурат в то же место, что и в первый.

— Серафима! — ахнула Надежда. — Ну хватит уже его бить! Он и так еле живой лежит!

— Еле живой, а всё равно пялится! — невозмутимо сказала Сима.

— Ну пялится, так и что с того? Все мужики пялятся, это ж их природа. Что теперь, каждого в плечо бить?

— Моего буду.

— Да ты ж его так совсем в лежачего загонишь!

— Не загоню. Он крепкий.

Краем уха я ещё слышал, как Надежда пытается что-то ответить на «моего», и как Сима её коротко осаживает, но, если честно, мне эта перепалка стала неинтересна где-то на второй реплике. Шутки шутками, а надо было возвращаться в строй. Дел на сегодня было много, а день уже перевалил за середину.

— Так, девушки, — сказал я. — Хватит. Давайте вы поругаетесь потом и без меня.

Я приподнялся на локтях. Надежда тут же охнула и метнулась ко мне, чтобы уложить обратно, но я мягко отстранил её и сел на кровати.