Мы встречаемся у калитки со стороны сада. Будто два преступника, на правда ли? Ведь так это выглядит.

С неба моросит.

Я тороплюсь к внедорожнику, передвигая замерзшие ноги, и смотрю на Костю. Высокий, чуть усталый после рабочего дня, в белой рубашке с закатанными до локтей рукавами и брюках. Немного мятых брюках, совсем как в нашу первую встречу в Питере, когда он увел меня с выдачи дипломов гулять по набережной Невы.

— Ты как? — обеспокоенно спрашивает и крепко-крепко обнимает.

Ступни отрываются от земли.

Я утыкаюсь в расстегнутый ворот его рубашки, где прячусь от ветра, от хлестких капель дождя и… всех проблем.

Становится чуточку, но легче.

Этого недостаточно, чтобы снова почувствовать себя счастливой, как в прошлые выходные в его доме, когда Костя густым, бархатным голосом подпевал гитаре.

Разные песни, но чаще грустные.

И про дождь была…

Красивая невероятно.

Про пустынные аллеи, и капли, которые лились с неба хрусталем, и про влюбленную пару, что… расставалась в дождь. Я прижимаюсь к Косте еще отчаяннее, вдыхаю терпкий аромат туалетной воды и ощущаю, как бьется его сердце.

Быстрее, чем обычно. Ведь я рядом.

— Почему люди умирают? — задаю ему вопрос, так сильно мучивший меня весь вечер.

— А почему рождаются?

— Я… не знаю.

— Я тоже… — он вздыхает и гладит меня по голове. — Значит, так надо.

— Кому надо?

— Всем нам надо. Чтобы ценить каждую минуту и не оттягивать редкие встречи и признания на вечность вперед.

Зажмуриваюсь.

— Я так ее любила… — всхлипываю.

— Уверен, она тебя тоже. А еще ты очень на нее похожа, и, если станет легче, частичка навсегда в тебе останется…

— Знаю… Только…

— Что?

— Наверное, от этого мне сейчас еще больнее.

— Со временем станет легче, Соня. — сообщает, будто знает о чем речь.

Я отклоняюсь и рассматриваю гладковыбритое лицо. Обвиваю крепкую шею и прижимаюсь губами к широкому подбородку.

Костя опускает голову и, обдав мое лицо горячим дыханием, целует.

Так горько и одновременно сладко. Прекрасно, потому что все остальные мысли с поцелуями улетучиваются.

Просто обезболивающее и антидепрессант в одном человеке. Все это он — мой Костя Громов.

— Не хочу, чтобы ты улетал…

— Хочешь, я останусь? — он спрашивает, дыша еще труднее. — Перенесу на следующую неделю все переговоры, останусь здесь, с тобой, буду рядом…

— Ты хочешь быть рядом?

— Очень. — он говорит уверенно. — Я все решу. Нам больше не надо будет скрываться. Понадобится какое-то время… — отводит глаза. — Но мы все решим. Главное скажи, что ты этого хочешь.

— Ты говорил, что тебе не нужны отношения. — вспоминаю.

— Это правда, но мне… нужна ты.

— Ты тоже мне нужен, Костя.

Я как робот мотаю головой и глотаю слезы вместе с дождем.

— Мне бы очень этого хотелось, но мы не можем. Пока не можем.

— Объясни?

Я замолкаю, так как снова боюсь этой темы.

Вернее, его реакции на нее.

— Послезавтра сюда прилетит Натан… — говорю неохотно.

— Пиздец… — темные глаза сужаются, а руки еще сильнее сдавливают мои мокрые щеки.

Я обхватываю твердые запястья, чтобы немного их ослабить.

— Только не ругайся. — быстро шепчу. — Пожалуйста. Здесь будет его отец. Мой наставник. Я не могу так поступить.

— Соня… — качает головой. — И долго это будет продолжаться?

— Я… что-нибудь придумаю.

— Ты говорила, что вас ничего не связывает…

— Ничего. И я никогда с ним не буду, что бы ни случилось. Ты можешь в этом не сомневаться.

В его взгляде мелькает что-то вроде подозрения.

— Ты никогда не говорила… Что между вами произошло? Какая была причина развода?

— Ничего особенного.

— Соня…

— Обычные семейные ссоры. — Я облизываю пересохшие губы и прикрываю глаза от усталости.

Снова чувствую недомогание.

Наверное, я бы хотела с кем-нибудь поделиться о событиях той страшной ночи. Это уже давно рвется наружу, но Костя… Только не с ним. Боюсь, что будет злиться.

— Надолго? — сжимает зубы.

— Они прилетят с отцом. Из Москвы. У Владимира Рудольфовича там какие-то дела по клиникам. Не думаю, что останутся после похорон.

— Хотя бы так. — поглядывает назад.

Я прошу у бога еще минутку и прижимаюсь щекой к твердому плечу.

— Когда ты вернешься, Костя? — спрашиваю, прежде чем окончательно отпустить.

— Ближе к выходным. — он отвечает тихо.

— Так долго.

— Постараюсь закончить быстрее. Генеральный партнер планирует предложить нам строительство нескольких крупных объектов в городе. Надеюсь, удастся вырваться пораньше.

— Уверена, у тебя точно получится. — мои пальцы скользят по мускулам на груди. — Я в тебя очень верю!

— Спасибо, док. — ласково целует в висок. — Встретимся в субботу?

— В отеле? — я смеюсь, скрывая тоску, которая накрывает с головой.

— Больше никаких отелей. Встретимся у меня дома, я отправлю адрес. — Он тепло улыбается, опускает ладонь в карман брюк и вручает мне связку. — Эти ключи твои…

День прощания с Жанной начинается с дождя, который никак не может определиться с силой своего воздействия на нашу бренную землю.

То льет как из ведра, то переходит в щадящий режим.

Слабеет.

Я смотрю, как бьющие по стеклу капли редеют.

Позади кто-то из родственников обсуждает приметы. Оказывается, если дождь во время похоронной процессии моросящий, еле заметный — это к добру. Так погода грустит по хорошему человеку.

А если ливень такой, что мешает сотрудникам ритуальной службы сделать свою работу, считается — человек при жизни обладал сложным характером.

Еле заметно улыбаюсь своему отражению. Ломано получается.

Жанне подходит и то, и другое. Даже в этой, казалось бы, странной погоде нет никаких противоречий: бабушка обладала тяжелым нравом, но при этом и хорошим человеком была.

Была…

Когда люди умирают, именно это слово причиняет особую боль их близким. Прошедшее время самое безжалостное.

Дом наполняется гостями.

Я помогаю маме и ее помощникам с размещением, завариваю литры чая и тихо принимаю соболезнования. Иногда подслушиваю шуршащие шепотки. Они разные. Вспоминают Альберта Шацкого и что он в свое время сделал для города. Каким резким человеком был и как смягчала его Жанна. Какой она была…

Снова это «была».

Удивительно, но люди говорят о ней по-разному. В основном, как про женщину, которая всегда знала чего хочет. Что-то вроде железной леди. Но иногда… Одна пожилая дама рассказывает собеседницам, что училась с Жанной в одном классе и более веселой, задиристой девчонки там не было.

— Она самая активная была. Наша передовичка. И стенгазету, и самодеятельность, и училась хорошо. А как хохотала? С другой улицы было слышно.

Принято считать, что люди разные. Это правда, конечно, но самое удивительное, что даже один и тот же человек в течение жизни может быть абсолютной противоположностью самому себе.

К примеру, когда я выходила замуж за Натана, он был другим…

Ближе к обеду прилетают Ластеры и насколько я сразу понимаю по отсутствию багажа, задерживаться на несколько дней они не планируют. Натан при этом выглядит отлично. Впрочем, как и всегда, когда рядом с ним Владимир Рудольфович.

Строгий костюм, черная сорочка, начищенные туфли. На лицо тоже свеж.

Обменивается рукопожатием с моим отцом, выражает искренние соболезнования и направляется ко мне.

Я выдавливаю из себя улыбку, потому что понимаю, сколько пар глаз следят за встречей мужа и жены после долгой разлуки.

— Здравствуй, любимая. — приближается.

— Привет, — чувствую нотки знакомого восточного парфюма.

Натан приобнимает, я целую его в щеку.

Слишком мало для влюбленных, которые расстались на несколько месяцев, но, учитывая обстоятельства встречи, вполне допустимо. Хочется снять с себя его руки и не ощущать на лице дыхание, пусть сегодня и мятное, но вокруг так много людей, что подобная грубость будет воспринята в штыки.