— Не люблю врачей, — он рассматривает мои худые ключицы и снова смотрит в глаза.

— Что мы тебе сделали?

— Вы делаете больно. И берете дорого.

Я смеюсь и отправляюсь собирать зрительный анамнез.

Чисто профессиональное.

Спортивная фигура Громова впечатляет своими рельефами. Широкий размах плеч, мускулистая грудь, обтянутая матовой тканью мужской сорочки, над пряжкой кожаного ремня нет даже намека на жировые складки. Ноги, руки — тоже с развитой мускулатурой.

Как будущему физиологу, приятно посмотреть.

— С виду у тебя все в норме, Костя, — хоть как-то оправдываю непрошеный осмотр.

— Спасибо, док.

— Это бесплатно.

— Впечатляет! — он… улыбается.

Я мгновенно расслабляюсь.

Это Костя. Всего лишь Костя.

Да, мы не сильно дружим после того, как между нами произошло что-то несуразное, вроде нескольких свиданий, но Ваня ему доверяет. А я доверяю Ване.

Безоговорочно.

— И тебе спасибо, что приехал, — киваю на цветы, бутоны которых смотрят в пол. — Мне приятно, что Ваня позаботился. Мама должна была приехать на вручение дипломов, но у нее там какие-то гости…

— Губернатор в городе… — подтверждает Костя.

— Да. Я знаю. Поэтому и благодарю тебя. Мне приятно. Прости, что я тебе нагрубила, — говорю уже на автомате и ступаю вперед, чтобы забрать цветы.

Надо поскорее с ним попрощаться.

Чтобы никто из тех, кто знает мою семью, здесь не отсвечивал.

— Софья! — знакомый голос, доносящийся со второго этажа, останавливает. Я резко пячусь назад. — Это кто?

По широкой лестнице спускается Натан.

— Это… доставка цветов, — говорю я, глядя на Громова предупреждающе. Качаю головой, чтобы молчал. — Молодой человек запутался в названиях наших корпусов, но мы уже сориентировались.

Бывший муж врывается в мое личное пространство и против воли приобнимает.

— Отойдем, — тут же забывает о присутствии кого-либо.

— Давай потом.

Я чувствую себя неловко.

— Прекрати так себя вести, — все же отводит меня за колонну.

Костя остается за моей спиной.

— Что за выкрутасы? — начинает с наезда Натан. — Почему вчера не пришла? Мы же договаривались оставить все как есть.

— Не вижу смысла… — подбираю слова, правильно понимая, что эхо разнесет их по всем холлу.

— Не видишь смысла встречаться с моей семьей? Ты не в себе? Ты обещала, что не будешь ставить мне палки в колеса. Отец в следующем месяце решит, кого сделать генеральным директором в Московской клинике. Я не хочу, чтобы это место досталось Алиане… Почему ты не пришла?

— Я посчитала, что мне это не надо…

— Блядь! Пересчитай! — он с силой сжимает мой локоть и дергает меня к себе. Мой красный диплом с листом оценок валится на пол. — Ты начинаешь меня злить. Устроила эту херню с разводом из-за какой-то надуманной, тупой проблемы, я тебя отпустил, но с условием. А ты и его не выполняешь.

Я тут же хочу выкрикнуть в его самодовольное, холеное лицо, что мужская фраза «я тебя отпустил» в двадцать первом веке имеет весьма сомнительный контекст. Я свободна делать, что хочу и не обязана потакать его прихотям.

Мы поженились два года назад.

Я была ослеплена молодым преподавателем. Талантливым медиком и педагогом.

Искренне считала Натана Ластера своим наставником и соратником.

Своим мужчиной. Другом. Любовником.

Черт возьми — кем угодно, только ни тем, кем он стал.

— Хватит, — пытаюсь высвободиться. Локоть сильно жжет. — Отпусти.

Боковым зрением замечаю высокий силуэт.

— Все в порядке? — тяжесть взгляда Громова намекает на его отношение к ситуации.

— В порядке, — Натан отпускает мою руку и поправляет белый халат. — Вам еще что-то подсказать?

Черт…

— Натан, — одергиваю его за локоть. — Давай не будем ругаться. Я завтра приеду в клинику, и мы обо всем поговорим.

— Приезжай, — он снова на меня зло смотрит. — И запомни… Я в силах сделать так, что в ординатуру тебя никто не возьмет. И про свои исследования ты тоже забудешь…

Зажмуриваюсь от жгучего, липкого стыда, слушая удаляющиеся звонкие шаги.

Это… конец.

Даже думать не буду, что Громов ничего не слышал.

Надо мыслить реально.

Опустив голову, поднимаю диплом и прижимаю его к себе.

— Прости, — глотаю слезы, поднимая лицо. — Я тебя задерживаю. Давай… давай уже эти чертовы цветы и можешь ехать, — зло говорю.

Закинув ладонь в карман брюк, Громов пристально на меня смотрит, а потом… одним точным, уверенным броском отправляет букет в ближайшую урну и, отряхнув ладони, ровно интересуется:

— Хочешь отсюда уйти?

Это очень странно — идти по Петроградской набережной с Костей Громовым. Подстраиваться под шаг друг друга и… молчать. Ведь мы друг другу никто.

Ну, о чем мне с ним разговаривать?

Мы как венозная и артериальная крови, которые никогда не смешиваются. Связаны родным городом — сердцем, где каждый циркулировал в своей половине.

Я все еще прижимаю к груди диплом. Как нечто важное и ценное. Пожалуй, в данную минуту самое важное в жизни.

Костя…

Украдкой бросаю на высокую фигуру косой оценивающий взгляд, но, кажется, он бы не заметил и прямого, так как совершенно не обращает на меня внимания. Выглядит при этом слишком серьезно и… монолитно. Так же, как дома и офисные центры, которые строит его холдинг.

Я хмурюсь и снова смотрю прямо перед собой.

Скорее всего, предложение увести меня из медицинской альма-матер было обусловлено мгновенными реакциями или даже жалостью. Мне хочется сказать ему, что он может быть свободен, но указывать мужчине, что ему делать в прямой форме, по словам моей матери, — участь не очень умных женщин, поэтому я начинаю издалека:

— Спасибо, что увел меня оттуда. Кажется, ты куда-то торопился…

— Торопился, — кивает.

— Я уже в порядке, — взмахиваю головой так, что ветер отбрасывает мои светлые волосы за спину, и смотрю на Громова с милой, флиртующей улыбкой. Именно так, по моему мнению, выглядит девушка, которая «в порядке».

— Это хорошо, док, — опускает глаза к груди, закрытой дипломом.

— Я к тому, что, если тебе нужно, можешь ехать.

— Выйдем к Неве? — вместо ответа спрашивает.

— Конечно. Если хочешь… — замолкаю.

Он шагает, сунув руки в карманы брюк, а на многолюдном светофоре встает чуть позади, и я вспоминаю об отце и брате. Они всегда делают так же. Оберегают и защищают — одним своим присутствием. Именно поэтому я снова себе напоминаю, что в безопасности.

Да-да.

Для меня это важно: чувствовать себя в безопасности.

Мы выходим на набережную, здесь ветрено, поэтому мое платье разлетается в разные стороны, а количество вырезов на нем не дает полностью удержать ткань.

Костя замечает.

Предлагает отдохнуть, и мы садимся к воде. На бетонную широкую лесенку.

Он широко расставляет ноги и упирает в колени локти, складывает руки в замок и загадочно спокойно смотрит на Неву — главную достопримечательность Санкт-Петербурга, воспеваемую в творчестве писателей и поэтов аж с восемнадцатого века.

Я делаю что-то страшное, а именно плюхаюсь на свой диплом, ведь сидеть в шелковом платье и узком, тоненьком белье на общественной лестнице не гигиенично.

В сумочке, болтающейся сбоку на длинной цепочке, вибрирует телефон.

— Да, бабушка… — отвечаю.

— Моя девочка уже получила свой диплом? — спрашивает она.

— Конечно. Я врач, — широко улыбаюсь.

Костя поворачивает опущенную голову и усмехается, разглядывая мое лицо и шею. Щеки тут же покалывает. Уверена, они уже раскраснелись.

— Муж тебя поздравил?

— Поздравил, бабушка, — сразу становлюсь серьезной.

— Ну, не буду мешать. Жду информацию о твоих успехах в ординатуре. Помни, ты одна из Шацких, моя девочка…

— И должна этому соответствовать… — с теплой улыбкой договариваю.

Я закатываю глаза.

Бабуля очень негативно отнеслась к раннему браку моей мамы с отцом, на тот момент ничем не примечательным Богданом Соболевым. Это уже потом папа смог раскрутить свой бизнес до небывалых высот, а мама начала развиваться в госуправлении и уже несколько лет занимает пост главы Администрации нашего города.