— Нет. — Коротко смотрю в его глаза и опускаю взгляд. — Я так торопилась сюда, что забыла верхнюю одежду дома. Солнце было очень активным, даже не заметила.

Сейчас все поменялось.

Небо затянуло.

По рукам, груди и ногам бьет холодный ветер, а колючий сквозняк забирается под платье и под кожу.

— Возьми мою. — Он расстегивает замок на толстовке.

— Ой, нет… Незачем… — я качаю головой и озираюсь, как маленький воришка.

Возможно, я придаю большое значение обычному мужскому жесту?

Ведь для всех мы просто знакомые. К тому же из одной большой компании.

Он друг моего родного брата. Разница в возрасте у них незначительная, Костю давно не воспринимают как младшего. Ни Мирон, ни сам Ваня. Назначение же на пост генерального директора «Вавилона» накинуло Громову несколько лет жизни экстерном.

Я все больше понимаю, что передо мной не молодой человек моего возраста, а серьезный мужчина с кучей проблем тридцать плюс.

— Возьми, ты замерзнешь. — в свойственной ему манере настаивает.

— М… Ладно, спасибо. — решаюсь с легкой улыбкой. — Это все твое прекрасное воспитание. Все время про него забываю.

— Ты слишком хорошо обо мне думаешь, док. — Костя накидывает на мои плечи кофту и незаметно их сжимает. Мои лопатки сталкиваются с его грудью, поясница с пахом. — Может быть, я не хочу, чтобы ты заболела и пропустила нашу следующую встречу? — говорит он тихо.

Я оборачиваюсь, подхватывая край, чтобы сунуть руки в рукава, и делаю вид, что все в порядке.

— Ради этого готов заболеть сам? — осматриваю легкую белую футболку и проступающие бицепсы.

— Да брось. Я точно не заболею…

Откуда у мужчин столько уверенности?

— Кстати, — останавливаюсь у машины. — Я сделала то, о чем ты просил. Только папка у меня дома. Не была уверена, что мы сегодня встретимся и нам удастся поговорить, — прячу за ухо волосы от ветра.

Мужественное лицо становится обеспокоенным.

— Расскажешь? — он нажимает на кнопку сигнализации и открывает дверь своего устрашающего автомобиля.

Ныряю в прохладный, темный салон, блокируя память.

В прошлый раз мы занимались здесь сексом.

Костя тогда сказал, что отношения сейчас ему не нужны. Я призналась в том же самом, а потом предложила его согреть и сделала это так, что мы сгорели оба.

Я застегиваю замок кофты, все еще ощущая тепло, которое она хранит, и дожидаюсь, пока Костя окажется рядом.

— Там что-то серьезное? — спрашивает сразу, как захлопывается дверь.

— Ты главное не волнуйся. Сердце — это всегда серьезно. Важно соблюдать рекомендации и все назначения. От этого может зависеть жизнь.

— У отца зависит?

— У твоего папы несколько лет назад диагностирована кардиомиопатия.

— Звучит неприятно…

— Это на самом деле так.

— Объясни словами.

— Поражение сердечной мышцы. Полости сердца утолщаются. Это приводит к тому, что они уже не могут сокращаться с достаточной силой. На этом фоне развивается одышка. Когда-нибудь замечал?

— Нет. Правда, мы нечасто видимся. Сейчас отец находится в Европе. У него новое увлечение — виноделие. Купил себе виноградники во Франции. Мама вернулась в Россию только к началу учебного года.

— Я видела твою сестренку. Отводила Алису на день рождения…

— Понял, — он кивает и отворачивается. — И какие прогнозы? Порадуй меня, док. — просит грустно.

— Все зависит от сопутствующих заболеваний, Костя и от того, насколько подойдет медикаментозное лечение. Судя по тому, что документы в папке датированы позапрошлым годом, а твой отец жив и относительно здоров — все идет хорошо.

— Или плохо… и он об этом не говорит. Отец полностью отошел от дел. Работа — это такая же часть его жизни, как и мы все.

— Возможно, она связана со стрессом…

— Еще с каким, — усмехается и трудно вздыхает.

— Ну вот. Во всяком случае, тебе лучше поговорить с ним. Не расстраивайся заранее… — тянусь к его руке и сжимаю пальцы. — В крайнем случае будет показано хирургическое лечение. Все лечится, если нет хроники… А ее я не вижу. У моей бабушки тоже кардиомиопатия, но ситуация гораздо хуже, потому что на фоне развивается аутоиммунное заболевание. И оно неизлечимо… — договорив это, всхлипываю и зажимаю рот тыльной стороной ладони.

— Мне очень жаль… — теперь Костя тянется ко мне и, обхватив голову, прислоняет ее к своей груди.

Все переживания, которые я копила в себе эти недели, выходят наружу с потоком слез.

— Я все понимаю… Я врач. У бабушки возраст, и все когда-то умирают, Костя, но мне так обидно, что это происходит с ней и на моих глазах.

— Потому что к этому нельзя подготовиться.

— Да. В университете этому не учили. — горько признаю́сь. — А она такая гордая, моя Жанна. И не хочет никому из семьи говорить о своих проблемах…

— И кого мне это напоминает, док, не знаешь? — Костя спрашивает с теплой иронией.

— Я… да. Мама всегда говорит, что я очень похожа на Шацких. Даже взглядом и тем, как общаюсь с другими… — смущаюсь.

— Вот кого надо благодарить за твое высокомерие.

— Это не высокомерие. Скорее природная скромность, которую я научилась так ловко маскировать. Я не сука, но я рада, что люди видят меня так, и иной раз не нарушают личное пространство.

— Теперь понял… — он гладит меня по голове и, кажется, улыбается, а я решаюсь идти до конца.

— Если я была с тобой груба, тогда… шесть лет назад, то я прошу прощения.

— Не припомню.

— Да ладно тебе. — я улыбаюсь и отстраняюсь. — Я сказала, что такие, как ты, меня не интересуют. Сделала это намеренно в уничижительной форме. Правда прости…

— Отработаешь на неделе…

— Да я серьезно. У меня тогда на уме только поступление было. Я хотела в медицинский и горела этой идеей целый год. А потом шесть лет толком никого не видела и вернулась сюда чужой…

— Ну вот еще.

— И бабушка… Меня сводит это с ума. А у твоего папы и правда два года назад было все неплохо.

— Боюсь, что-то заставило его отойти от дел. — говорит он с запинкой.

— Это так ужасно, что наши близкие стареют…

Утирая слезы, попадаю в захват сильных рук и не сопротивляюсь им.

— Иди сюда. Я тебя пожалею, док.

— А я тебя, — вжимаюсь пальцами в твердые плечи.

— Чего меня жалеть?

— Просто обниму…

Это так естественно.

Почему-то сейчас кажется, его эмоции гораздо глубже тех, что Костя транслирует, и эти объятия — обычные, человеческие, трепетные — в данный момент нужны нам обоим.

То есть он нуждается в них не меньше.

Может, даже больше меня в них нуждается?

Я даже думаю, что мужские заболевания по большей мере берутся вот от этого диссонанса внутреннего и внешнего. В детстве мальчиков приучают не показывать слезы, и они их стыдливо прячут. Сначала в подушке, потом глубоко в душе. Всю жизнь скрывают свои боль, слабость и многое другое.

Обняв широкие плечи, даю возможность нашим щекам прикоснуться друг к другу, чтобы совпасть. Мышечная память срабатывает не в нужный момент. Жесткость его тела, тепло рук, аромат туалетной воды — мое тело от всего этого оживает и хочет большего.

Испуганно отдаляюсь, вижу взрыв в горящих темным огнем глазах и чувствую, как сердце пропускает удар.

Костя обнимает мое лицо ладонями и притягивает его к себе. Для поцелуя.

Горячий язык толкается внутрь. Острые зубы прикусывают мою нижнюю губу, а я в ответ вцепляюсь в его. Только верхнюю и чуть сильнее, чем следовало.

Мимолетом ощущаю вкус крови.

— Пиздец! — сексуально ворчит в меня.

— Мм… прости пожалуйста… — я прикрываю глаза, становлюсь нежной и пальцами зарываюсь в его чуть влажные волосы, устраивая беспорядок на голове.

Он слишком собранный. Серьезный.

Такой чужой.

Я люблю другого Костю… Обнаженного, возбужденного до предела, сдавшегося своему желанию. Без всякого стыда говорящего пошлости и тут же реализующего их в жизнь… Руками, языком или членом.

И это не значит, что я нимфоманка. Нет. Ведь у моего внутреннего желания «Я хочу секса…» всегда есть неотъемлемая часть «… с ним». Только с ним. Проговаривать все это про себя абсурдно, но это так.