Зато у нас есть День поэта. Мне всегда представлялось это чудовищной несправедливостью. Почему нет Дня прозаика? Покойный Юрий Лотман, помнится, где-то писал, что поэзия – варварский жанр. Она предшествовала прозе, которая требует более высокой интеллектуальной организации.

Но вернемся к датам. Разумеется, для каждого сознательного гражданина важнее всего дата издания Конституции. Правда, Конституции очень часто меняются. Ни один гражданин, конечно, в глаза их не видел, но знает, что если он живет при определенном правителе, то по имени правителя и названа Конституция. Что неплохо. Не в США живем. Это у них там, у порочных белых протестантов, как дал им Конституцию, скажем, Линкольн, так они и не меняют ее третье столетие. У нас, естественно, все не так. Сами подумайте, если нация собирается повернуть все свои реки в обратную сторону, на что ей одна и та же Конституция?! Уж что-что, а Конституцию мы точно повернем. Но это к слову.

Кстати сказать, почему-то считается, что в России праздников больше, чем в других странах мира. Это глубокое заблуждение. Праздновать и соответственно не работать любят повсеместно. Что, собственно говоря, прекрасно. Создание национального продукта должно компенсироваться его употреблением.

Хорошо всенародно отмечать дату выхода какого-нибудь художественного кинофильма. С ним, конечно, есть одна проблема: дата выхода куда? Можно отмечать начало съемок, дату проявления пленки, дату завершения монтажа, наконец, самую торжественную дату – окончательного смыва изображения по приказанию начальства. Тем не менее кинематографисты с энтузиазмом и банкетом отмечают эту несколько призрачную дату – дату создания фильма. Поверьте мне, сам закусывал.

Проще с другими видами искусств. Например, хороша театральная премьера. Здесь меньше люфт. Конечно, можно ее день отнести на генеральную репетицию, а можно на начало продаж билетов в кассе. Но, в общем, коридор сужается.

Хорошо живописцам: развеска – вернисаж – банкет. Оно, конечно, им не позавидуешь, когда они в грязном фартуке с кистью в руке и в ядовитом запахе растворителя, но зато потом – какой парад. Но сочинителю хуже всего. Вот представьте себе унылого беднягу, который пару лет сочинял свой роман, а теперь издательство вежливо попросило его забрать нераспроданные книжки со склада.

Он складировал их в собственной прихожей – о них спотыкаются дети, тактичная жена каждое утро смотрит на этот хлам и одними глазами говорит ему: ты полный неудачник. Автор, естественно, начинает нервничать. И в своей авторской невинности думать, не сочинить ли ему что-нибудь еще.

Не понимает, что жизненных метров еще на одну порцию книг ему не хватит.

Но мы о датах.

А лучшая дата – это дата твоей смерти. Сколько раз ты представлял, как будут по твоему уходу плакать подруги и мужественно крепиться друзья. Опять-таки, накопилась какая-то собственность, ее, конечно, расхватают родственники. Скупо, мелким шрифтом, какая-нибудь местная газета напишет о предстоящем ритуале. Унылая картина. Так вот, друзья, сознаемся друг другу, что мы на самом деле – бессмертны! И пусть никто не надеется. Мы будем жить всегда, и дружно. Не исключено, что мы завоюем новых поклонников, мы будем любить своих собак и женщин и даже, как это ни отвратительно, налив рюмку, будем смотреть телевизор, и никто не посягнет на нашу честь, достоинство и халат.

Я повторяюсь, но даты необходимы нам. Причем не только личные. Советское государство отнюдь не было глупым. Оно, конечно, было тоталитарным и не позволяло людям самим выбирать даты – оно их дарило. Не говоря уж о том, что многие-многие даты у нашего народа оказались украдены. Трудно сказать, можно ли это восстановить. Но пример других наций должен нас воодушевить. Уверяю вас, многие американцы с трудом могут вспомнить, кто такой был Авраам Линкольн. Но что такое День Благодарения – знают все. День, когда первые пилигримы на корабле «Мэйфлауэр» приплыли к американскому берегу. Давайте поднимем рюмки за то, чтобы и мы приплыли к своему.

В Вашингтоне я работал в Кеннановском институте. Это Институт русских исследований, некогда основанный Джорджем Кеннаном. В течение нескольких лет он был послом США в России, по слухам, отлично говорил по-русски и, вернувшись на родину, организовал институт, который позднее получил его имя. Этот институт осуществлял в свое время широкую поддержку русских талантов. Ныне он вернулся на стезю сугубо академическую, но мне удалось застать то время, когда там привечали российских литераторов: Аксенова, Вознесенского, Войновича, Наймана. Мышью проскочил туда и я.

Директором Кеннановского института был очень симпатичный господин. Когда я познакомился с его женой, я понял, насколько это типичная семья англосаксонских протестантов. Их двое детей учились в престижнейшем колледже, а сами они не пили, не курили, бегали трусцой и по воскресеньям посещали церковь. Главу семьи я видел в нашем институте ежедневно, и было бы немыслимо, если бы он появился там без галстука. Сам я, конечно, пользуясь статусом русского литератора, приходил на работу в джинсовом костюме, тайком курил в своем офисе (что было категорически запрещено пожарными нормами), флиртовал с секретаршей, которой полагалось по ее статусу быть у меня в офисе пятнадцать часов в неделю. Делать ей, разумеется, было абсолютно нечего. Она приносила мне книги из Библиотеки конгресса, на что я имел право, и однажды отрепетировала со мной мой английский спич, который я обязан был произнести перед коллегами. Учитывая мой кошмарный английский, можно сказать, что это был немалый подвиг.

Но вернемся к пиджаку. Мне подарила его на Рождество много лет назад моя американская приятельница. По тем временам для простого московского плейбоя это был ошеломляющий подарок. Я не очень разбираюсь в вещах, но мой приятель, художник Толя Брусиловский, застав меня в этом пиджаке на приеме в американском посольстве, подошел, пощупал ткань и произнес с большим уважением: «Дэвид Хантер». Я потом изучил лейбл – это действительно был «Дэвид Хантер». И к Толе я стал относиться с еще большим уважением.

Я не могу сказать, что я вырос в бараке, мой отец был простой русский профессор, причем Московского университета. Но до этого предмета, о котором идет речь, приличного пиджака у меня никогда не было. Здесь впору задуматься о том, нужен ли вообще русскому интеллигенту пиджак. Ведь, безусловно, работая над высоким, не посещая приемов и не являясь членом клубов, он может прожить и в свитере. Поэтому пиджак – это некая форма перехода из одной социальной прослойки в другую.

Поверьте мне: в отличие от андерсеновских калош пиджак не приносит счастья. Он всего лишь вас дезориентирует: именно вас, а не окружающих. Вы теряете то, что теперь называется самоидентификация.

Иногда, с трудом ведя светскую жизнь, я невольно опускаю глаза на обувь и штаны своих товарищей по полу. Не могу сказать, что во многих случаях это приятное зрелище. Но я готов простить нечищеные ботинки и неглаженые брюки за хороший элегантный пиджак.

Я понимаю, что занудствую. В конце концов мы, русские, понимаем, что дело в душе. А пиджак – это у них, в английском клубе. И тем не менее я продолжаю повторять: пиджак, пиджак. Быть может, мои впечатления связаны с тем, что я смотрю на некоторых своих товарищей, которые знают вкус в пиджаках, и понимаю, что эта часть одежды, будучи правильно выбранной, делает их мужественными.

Нельзя обойти тему женских пиджаков. Я уже так немолод, что помню время, когда мои девочки пиджаков не носили. У них переход к пиджакам прошел для меня почти незаметно. Просто однажды я проснулся, и вместо прозрачного блузона, сквозь который просвечивал черный бюстгальтер, они уже оказались в пиджаке.

Бог знает, хорошо это или плохо. Ведь в дополнение к этому они оказались еще и в штанах. А для мужчины штаны на женщине – наименее удобный вид одежды. Но штаны требуют пиджака. Так что все встало на свои места. Причем я понимаю женщин: одевшись в пиджак, они стали иметь много карманов. Практически не нужна стала сумочка: помада в правом кармане, парик – в левом.